Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.brusov.net.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Василий Новиков. Желаем Вам приятного чтения!

Валерий Брюсов. Избранные стихотворения




ИЗБРАННОЕ

Вступительная статья, примечания.
(C) Издательство "Московский рабочий", 1979 г.


"ИЗ СУМРАКА ВЫШЕДШИ К СВЕТУ..."

(О творческом пути Брюсова-поэта)


В искусстве важен искус строгий.
Прерви души мертвящий плен
И выйди пламенной дорогой
К потоку вечных перемен.

В. Брюсов


Литературная деятельность Валерия Брюсова поражает своей
многогранностью. Он известен как автор повестей и романов, драматург,
переводчик, теоретик искусства, историк литературы и литературный критик,
исследователь стиха, журналист, редактор, педагог, организатор литературной
жизни... Но в сознании современников и последующих поколений он был и
остался прежде всего поэтом. И действительно, самое важное и значительное в
обширном литературном наследии Брюсова - это его поэтическое творчество.
Читая стихи Брюсова, нельзя не обратить внимания на упорно
повторяющийся из сборника в сборник, из года в год мотив - образ пути,
путника, скитаний по бездорожью или неустанного движения вперед, трудного
восхождения.
Уже в стихах раннего периода, в 90-х годах, постоянно встречаются
такого рода признания и автохарактеристики:

Мы путники ночи беззвездной,
Искатели смутного рая. (1895)
Или такие призывы:
Подымайте, братья, посохи,
Дальше, дальше, как и шли! (1899)

А вот строки 900-х годов:

Все каменней ступени,
Все круче, круче всход. (1902)
И в 1910-х годах, накануне больших исторических событий, опять:
Не знаю, но иду; мечу свой факел ввысь;
Ступени бью ногой; мой дух всхожденьем хмелен. (1914)
И наконец, после Октября вновь:
Одно лишь знаю: дальше к свету я
Пойду, громам нежданным рад,
Ловя все миги и не сетуя,
Отцветший час бросать назад. (1921)

Число таких цитат можно увеличить во много раз.
Путь этот, о котором постоянно говорит поэт, был непростым и нелегким,
он изобиловал многочисленными изгибами и поворотами, подъемами и срывами.
Откуда же и куда он вел?
Валерий Яковлевич Брюсов родился в 1873 году в Москве в купеческой
семье, которая имела свои истоки в крепостном крестьянстве, а среднее
поколение ее было уже затронуто влиянием передовых демократических и
научно-материалистических идей 60-х годов. Но 60-е годы были уже в прошлом.
Отрочество Брюсова приходится на сумрачные 80-е годы, а юность - на начало
90-х. Сам поэт впоследствии так характеризовал эпоху, когда начиналась его
сознательная жизнь и формировались его взгляды:
Я вырастал в глухое время, Когда весь мир был глух и тих. И людям жить
казалось в бремя, А слуху был не нужен стих.
Это было время тяжелой политической реакции, вырождения и измельчания
традиций освободительного движения, разочарования в них, исчезновения
интереса к социальным вопросам у значительной части интеллигенции,
распространения теории "малых дел", роста обывательских настроений. Конечно,
в недрах общества уже пробуждались и формировались новые социальные силы,
готовился переход к новому, пролетарскому этапу революционного движения,
однако молодой Брюсов, подобно большинству людей своей среды, был далек от
тех общественных слоев, еще не видел этих процессов.
Обратим внимание на то, что в цитированных строках поэта говорится не
только о политическом, но и о литературном безвременье. Если обратиться к
поэзии тех лет, то мы увидим, что она действительно переживала явный упадок,
идейное оскудение. В стихах подавляющего большинства поэтов преобладали
мелкотемье, банальность, тусклое эпигонство, вялая, невыразительная форма,
способная только дискредитировать любое общественное содержание.
В такой общественной и литературной обстановке начиналась поэтическая
деятельность Брюсова.
Его ранние стихи были во многом порождены этим временем. На них
наложила печать душная атмосфера тогдашней буржуазно-интеллигентской среды,
лишенной настоящих гражданских идеалов и интересов, больших идей и
устремлений. Отсюда крайний индивидуализм и эгоцентризм, нашедший отражение
в этих стихах, аполитичность, демонстративное игнорирование социальной
тематики.
"Я чужд тревогам вселенной", - откровенно заявлял поэт. А в другом
стихотворении признавался: "Я не знаю других обязательств, / Кроме
девственной веры в себя".
Вместе с тем молодому Брюсову было свойственно стремление как-то
оттолкнуться от окружающей его среды с ее тусклым бытом, с ее трафаретной
моралью, с ее шаблонным искусством, лишенным яркости и смелости. Начинающий
поэт хотел найти какие-то новые пути, чувствовал потребность сказать
какое-то новое слово. Первые шаги в этом направлении подсказала ему
тогдашняя зарубежная литература.
В то время на Западе, и прежде всего во Франции, складывалось и
развивалось новое течение в области поэзии, получившее известность под
именем символизма или декадентства (от французского слова decadent -
упадочный), поскольку его представители выражали преимущественно минорные
настроения усталой души, утомленной от столкновения с грубой, прозаической
действительностью. Стихи этих поэтов (П. Верлена, С. Малларме и других)
произвели сильное впечатление на молодого Брюсова новизной, необычностью
художественных средств, умением тонко передать разные оттенки сложных и
противоречивых переживаний современного человека.
Увлеченный такими примерами, Брюсов задумывает стать вождем и
организатором "новой поэзии" в России. В 1894 - 1895 годах он выпускает три
небольших сборника под названием "Русские символисты", наполняя их
преимущественно своими стихами и под своим именем и под разными
псевдонимами. За этими сборничками, которые должны были продемонстрировать
появление новой поэтической школы и в России, вскоре последовали
персональные сборники молодого поэта с претенциозными иноязычными
названиями: "Chefs d'oeuvre" ("Шедевры", 1895) и "Me eum esse" ("Это - я",
1897).
Чем же характеризовался этот ранний период брюсовского творчества?
Наиболее отчетливо свою поэтическую платформу, свою тогдашнюю эстетическую
позицию Брюсов формулирует в известном стихотворении "Юному поэту",
содержащем три призыва: "никому не сочувствуй", "не живи настоящим",
"поклоняйся искусству, только ему, безраздумно, бесцельно". Строфы этого
произведения приобрели значение манифеста декадентской поэзии с ее
ультраиндивидуализмом, оторванностью от общественной жизни, с ее откровенным
аморализмом и отказом от гуманистических принципов, с ее культом
самодовлеющего искусства.
Уходя от неприглядной действительности, поэт погружается то в мир
неясных видений и бесплодных фантазий, то в душную сферу каких-то изломанных
и болезненных переживаний, то в географическую и историческую экзотику. В
его стихах на каждом шагу встречаются необычные, причудливые образы. Так,
стихотворение о Москве начинается строкой: "Дремлет Москва, словно самка
спящего страуса", а стихотворение о любви словами: "Моя любовь - палящий
полдень Явы". Позже автор будет вспоминать эти свои опыты:
Я помню: в ранней тишине Я славил жгучий полдень Явы, Сон пышных лилий
на волне, Стволы, к которым льнут удавы, Глазам неведомые травы, Нам
неизвестные цветы...
М. Горький еще в 1900 году имел основание сказать о Брюсове, что он
"является перед читателем в одеждах странных и эксцентрических, с
настроениями неуловимыми".
Конечно, далеко не всё из декадентского реквизита первых брюсовских
сборников следует воспринимать всерьез и считать выражением подлинных
переживаний поэта. Здесь было много от стремления бросить вызов привычным
эстетическим нормам, заставить обратить на себя внимание, эпатируя публику
из "приличного" общества, привыкшую к чинной, шаблонной и в подавляющей
своей части совершенно тусклой поэзии тех лет. Отсюда и пресловутое
однострочное стихотворение "О, закрой свои бледные ноги", и "месяц
обнаженный" (из стихотворения "Творчество"), который всходит "при лазоревой
луне", и другие экстравагантные образы и мотивы.
Сам Брюсов признавался, что в своих стихах он подчас демонстрировал
"намеренное затемнение смысла", "мальчишескую развязность", "щегольство
редкими словами" и т. п. на манер некоторых западных поэтов. А в своем
дневнике 1896 года он обещал, что его очередная книга "будет гигантской
насмешкой над человеческим родом".
Неудивительно, что его тогдашние выступления вызывали недоумение
читателей, возмущение рецензентов, многочисленные пародии. Брюсову удалось
настолько "раздразнить гусей", что ему на ряд лет был прегражден доступ в
большую печать.
Если бы Брюсов остановился на этом этапе своего поэтического развития,
то в книгах по истории литературы он упоминался бы лишь мелким шрифтом как
один из оригинальничающих представителей декадентской поэзии и, конечно, не
представлял бы для нас сегодня существенного интереса.
Но самого поэта отнюдь не удовлетворяли его стихотворные опыты того
времени. "Мы были дерзки, мы были дети", - скажет он вскоре о выпусках
"Русских символистов". Своему соратнику по символизму Константину Бальмонту
он напишет об этих сборничках: "Вы хорошо знаете их значение, то есть
отсутствие их значения". А "Шедевры" получат такую беспощадную оценку автора
в следующем же сборнике: "Верь мне: давно я считаю ошибкой бедную книгу
мою". И впоследствии зрелый Брюсов назовет свои ранние стихи "не вполне
удачными пробами несколько заносчивого юноши".
Уже с третьего сборника, вышедшего на рубеже XIX и XX веков, - "Tertia
Vigilia" ("Третья стража") - у Брюсова начинается процесс активного
преодоления декадентства. И в этом ему помогает обращение к примеру, опыту,
завету великих писателей прошлого, и прежде всего Пушкина, исследованием
творчества которого он уже тогда стал заниматься и преклонение перед которым
он пронес через всю жизнь.
У Пушкина Брюсов ищет и находит ответ на вопрос, каким должен быть
поэт. В его дневнике за 1897 год мы читаем такую запись: "Поэт должен
переродиться, он должен на перепутье встретить ангела, который рассек бы ему
грудь мечом и вложил бы, вместо сердца, пылающий огнем уголь. Пока этого не
было, безмолвно влачись "в пустыне дикой"..."
Влачась в течение нескольких лет в пустыне декадентского искусства,
Брюсов уже томился и жаждал обновления. На путях преодоления эгоцентрической
ограниченности декадентства с его узкокамерной лирикой поэт обращается к
тому, что он сам называл "лирической эпикой". И материал для нее он находит
сначала лишь в прошлых веках.
Историк по образованию и по своим научным интересам, Брюсов в высокой
степени обладал, по определению Горького, "тонким и редким даром
проникновения в прошлое". Для него история была не "страной могил", а
"знакомым миром", с которым он "одной душой когда-то жил".
В сборнике "Третья стража" главное место занимает большой отдел
"Любимцы веков". В нем даны выразительные образы именованных и безымянных
исторических и легендарных героев разных стран и эпох. Здесь и суровый воин,
не представляющий себе жизни вне битв ("Старый викинг"), и поэт, идеалы
которого вступают в острый конфликт с действительностью ("Данте"), и древний
наблюдатель природы, стремящийся постичь "таинства миров" ("Халдейский
пастух").
Правда, Брюсов подходит к изображаемым явлениям прошлого еще с чисто
эстетическими критериями, он любуется сильными характерами и яркими
личностями независимо от их социального и морального облика. И в числе
"любимцев веков", которые привлекают поэта, оказывается, например, и
жестокий восточный деспот Ассаргадон, который "воздвиг свой мощный трон" "на
костях врагов".
Но уход в прошлое и поэтизация его "властительных теней"
свидетельствуют, несомненно, о том, что Брюсов не находил настоящего героя в
современности, что в окружающем его буржуазно-мещанском обществе он видел
преимущественно тусклое прозябание, вызывавшее его осуждение и отвращение:
Мы к ярким краскам не привыкли, Одежда наша - цвет земли; И робким
взором мы поникли, Влачимся медленно в пыли <...> А мне что снится? - дикие
крики. А мне что близко? - кровь и война. Мои братья - северные владыки, Мое
время - викингов времена.
Наметившееся в "Третьей страже" устремление из камерного, узколичного
мирка в большой мир с его делами и интересами находит воплощение и в
следующем сборнике - "Urbi et Orbi" ("Граду и миру"), самим заглавием
которого поэт показывает, что он обращается теперь не к узкому кружку своих
единомышленников, а к более широкому кругу читателей.
В таких стихотворениях, как "Побег", "Работа", Брюсов в значительной
степени предвосхищает тему блоковской поэмы "Соловьиный сад". Лирический
герой первого стихотворения, заслышав трубный зов, бежит из пышного алькова,
в котором он спал сладким сном, в жизнь с ее шумом, тревогами и заботами. В
повседневную жизнь, наполненную тяжелой работой, уходит и герой второго
стихотворения. Сбрасывая "порфиру с плеч", он берется за плуг, лопату и
кирку.
Для Брюсова, великого труженика, работа всегда была главным смыслом
жизни. Теперь он прославляет труд и в стихах. И поэтическое, литературное
творчество он - как бы в полемике с поэтами романтико-идеалистического
склада - представляет в виде напряженного труда, в образе вспашки поля, а
поэтическую мечту - в образе вола, тянущего тяжелый плуг.
Недавно заявлявший в своих стихах: "Я действительности нашей не вижу, /
Я не знаю нашего века", Брюсов теперь поворачивается лицом к современной
действительности, жадно впитывает в себя ее впечатления. В его поэзию входит
тема большого города, появляются и занимают значительное место картины
городской жизни с ее шумами, грохотом, движением людских толп и быстро
мчащихся экипажей, с ее соблазнами и противоречиями. Он прославляет
современный город, поет ему дифирамбы и в то же время он видит его язвы и
уродства. Брюсов становится первым поэтом-урбанистом в русской поэзии XX
века. Влияние Верлена сменяется воздействием певца города Верхарна, с чьими
произведениями Брюсов знакомит тогда же русских читателей в своих
великолепных переводах. Прежде для Брюсова было характерно признание: "Бреду
в молчанья одиноком". Теперь он записывает в дневнике: "Иду к людям,
сливаюсь с людьми, братаюсь с ними". В его стихах о городе все сильнее
звучат социальные мотивы, все больше внимания уделяется судьбе обездоленных
городских низов. В это время Брюсов создает свое знаменитое стихотворение
"Каменщик" - о рабочем, который вынужден воздвигать тюрьму, где будет
томиться в заключении, может быть, его же сын. А вскоре поэт выразит горькую
жалобу другого каменщика:

Камни бьем, чтоб жить на свете,
И живем, - чтоб бить...
Горе тем, кто ныне дети,
Тем, кто должен быть!

После выхода "Третьей стражи" М. Горький писал Брю-сову: "Вы, мне
кажется, могли бы хорошо заступиться за угнетенного человека". Горький не
ошибся. Тема угнетенного человека появляется у Брюсова и там, где он
обращается к историческому прошлому. Например, в стихотворении "Гребцы
триремы" он говорит от имени пленных рабов, прикованных к веслам и своими
усилиями двигающих корабль, на палубе которого наслаждаются жизнью баловни
судьбы.
Усиливающийся демократизм поэзии Брюсова проявляется и в его попытках
имитировать формы современного фольклора, и прежде всего городского. Так
появляется цикл его "Песен", среди которых две носят название "Фабричная".
Обострению внимания поэта к социальной проблематике мощно
способствовала вся общественно-политическая обстановка тех лет,
предшествовавшая революционному взрыву 1905 года, и особенно сама революция.
Еще не так давно Брюсов призывал не жить настоящим и проповедовал
бесстрастие. Теперь его глубоко волнуют развертывающиеся большие
политические события. Брюсов становится продолжателем традиций русской
классической поэзии. Подхватывая лермонтовское сравнение поэта с кинжалом,
он называет себя "песенником борьбы" и утверждает:
Поэт всегда с людьми, когда шумит гроза, И песня с бурей вечно сестры.
Как яркий гражданский поэт большой силы, Брюсов выступает в сборнике
"Stephanos" ("Венок"), вышедшем как раз в дни вооруженного Декабрьского
восстания 1905 года. Важнейший раздел этого сборника называется
"Современность".
Брюсов клеймит презрением буржуазных либералов, половинчатых
постепеновцев, "довольных малым", удовлетворяющихся жалкими уступками со
стороны царского режима. Со всею искренностью он готов прославлять "океан
народной страсти, в щепы дробящий утлый трон".
Правда, надвигающаяся революция привлекает его, главным образом, своей
разрушительной стороной. Революционеров он называет."близкими", но заявляет:
Ломать - я буду с вами, строить - нет!
Это дало В. И. Ленину основание определить тогдашнюю общественную
позицию Брюсова как позицию "поэта-анархиста".
Изменение содержания поэзии Брюсова и всего его мировосприятия привело
и к изменению его поэтического стиля. Уже в своем раннем стихотворении
"Сонет к форме" Брюсов выразил свое тяготение к "отточенной и завершенной
фразе", к "стройности сонета". Но в его ранних сборниках в стиле, в языке,
во всей поэтической манере было много импрессионистически неясного,
расплывчатого, смутного, неопределенного. У зрелого Брюсова стих становится
мужественным, чеканным, кованым, образы - выпуклыми, четкими, скульптурными,
фраза приобретает завершенный, афористический характер. Эти качества
подчеркивают почти все, характеризовавшие его поэзию зрелых лет. Так, Андрей
Белый назвал Брюсова "поэтом мрамора и бронзы", он писал о его "звенящих,
металлических строках", о "словах сильных, как удары молота". А. В.
Луначарский отмечал у Брюсова "граненую точность образов", "весомость каждой
строки и строфы и прекрасную архитектур-ность целого". И сам Брюсов считал
достоинством своих стихов именно "сжатость и силу", "предоставляя нежность и
певучесть - Бальмонту".
Конечно, творчество Брюсова 1900-х и 1910-х годов очень противоречиво.
Не раз он имел основание повторить слова
Одного из Своих стихотворений: "Опять душа моя расколота". В сборниках
и поры его расцвета можно найти немало рецидивов неизжитого декадентства.
Здесь и гипертрофированная эротика, восприятие любви как темной,
разрушительной страсти, и утверждение рокового одиночества человека, и
чувство пресыщения жизнью (одно из стихотворений так и называется - "Скука
жизни"), и прославление "блаженства смерти". Да, Брюсов мог сказать о себе,
что он
То поклонялся тем, что ярче, что телесней,
То трепетал в предчувствии теней.
Любимые герои Брюсова и в его "лиро-эпических" произведениях - те, чей,
по мнению поэта, "прекрасен ясный жребий - / просиять и умереть", - очень
различны. Наряду с Энеем, который устремился навстречу высокому подвигу,
покинув ложе нег, "исторгнув помыслы любви", поэт прославляет триумвира
Антония, из-за любви к египетской царице Клеопатре нарушившего свой долг
государственного деятеля и полководца. "О, дай мне жребий тот же вынуть!" -
восклицает Брюсов, заканчивая это стихотворение.
И все же в сознании и поэзии Брюсова над декадентским,
пессимистическим, индивидуалистическим все больше торжествовало иное,
героическое, жизнеутверждающее, гуманистическое начало. Поэт все чаще
прославляет человека-творца, неутомимого труженика, созидателя,
человека-победителя, преобразующего землю, покоряющего природу, познающего
вселенную. В этом отношении особенно показательно ставшее знаменитым
стихотворение "Хвала Человеку".

Камни, ветер, воду, пламя
Ты смирил своей уздой,
Взвил ликующее знамя
Прямо в купол голубой.

Раньше других поэтов Брюсов воспел первых авиаторов. С твердой верой в
силу человеческого разума, в силу науки и техники он заглядывает в будущее,
мечтает о том, что человек одержит победы и в космосе, сможет даже изменять
и траекторию своей планеты:

Верю, дерзкий!
Ты поставишь
По Земле ряды ветрил.
Ты своей рукой направишь
Бег планеты меж светил.

Брюсов продолжал считаться лидером символистов, был редактором ведущего
символистского журнала "Весы". Но можно утверждать, что он никогда не был
правоверным символистом. Ему был чужд, например, мистицизм большинства его
младших коллег, их вера в потусторонний мир и в возможность какого-то
общения с мим. Он давно чувствовал себя чужим "среди своих". Еще в 1907 году
он писал одному литературоведу: "Хотя я извне и кажусь главарем тех, кого по
старой памяти называют нашими декадентами, но в действительности среди них я
как заложник в неприятельском лагере. Давно уже все, что я пишу, и все, что
я говорю, решительно не по душе литературным моим сотоварищам, а мне,
признаться, не очень нравится то, что пишут и говорят они". Впоследствии он
вспоминал бурные споры с символистами, которые жестоко упрекали его за
реализм в символизме, за материализм в идеализме.
Творческое развитие Брюсова все дальше уводило его от позиций
символистов, вело к разрыву с ними. Когда-то он настойчиво превозносил мечту
и грезу над действительностью. Теперь в своих критических статьях он со всей
категоричностью утверждает, что "начало всякого искусства - наблюдение
действительности", что "как только искусство отрывается от действительности,
его создания лишаются плоти и крови, блекнут и умирают".
К всемерному усилению связи с окружающей действительностью, с реальной
жизнью, в том числе самой обыденной, самой простой, стремится Брюсов в своих
стихах 1910-х годов.
На заре своего творчества Брюсов выражал демонстративное пренебрежение
к реальной природе:
Создал я в тайных мечтах Мир идеальной природы, - Что перед ним этот
прах: Степи, и скалы, и воды.
Вскоре, однако, это высокомерно-презрительное отношение к природе, по
выражению поэта, "соскочило" с него. С каждым новым сборником 1900 - 1910-х
годов тема природы занимает у Брюсова все большее место. Поля, леса, горы,
море, "блеск дня, чернь ночи, вёсны, зимы" находят в нем своего влюбленного
певца.
В своих стихах второго десятилетия XX века Брюсов сознательно
полемизирует с декадентскими умонастроениями. Он хочет противопоставить
характерному для его бывших соратников утомлению жизнью "неукротимый,
непобедимый призыв к жизни, к жизни во что бы то ни стало, ко всем ранам и к
радостям ее". Недаром его сборник "Зеркало теней" открывается эпиграфом из
Фета:
Покуда на груди земной Хотя с трудом дышать я буду, Весь трепет жизни
молодой Мне будет внятен отовсюду.
А сборник "Семь цветов радуги" начинается буйными строчками:
Что же мне делать, когда не пресыщен Я - этой жизнью хмельной!
В этом же десятилетии в творчество Брюсова входит и большая тема дружбы
народов, населяющих Россию, и поэт своей деятельностью вносит большой вклад
в развитие и укрепление этой дружбы.
Еще перед революцией он сближается с М. Горьким, активно участвует в
его издательских начинаниях. Горький высоко ценил сотрудничество Брюсова и
называл его "товарищем по работе на пользу русской культуры". Очень
плодотворно было их сотрудничество в подготовке сборников, способствовавших
ознакомлению русских читателей с поэзией некоторых других народов России.
Особое значение приобрела составленная Брюсовым книга "Поэзия Армении", над
которой он трудился и как переводчик многих поэтических текстов, и как
редактор, и как автор вступительной статьи. Можно сказать, что Брюсов открыл
русским читателям богатый мир армянской поэтической культуры, и
неудивительно, что в дни празднования его пятидесятилетия он был удостоен
почетного звания народного поэта Армении.
За четверть века своего дореволюционного творчества Брюсов, как мы
видим, исходил разные "пути и перепутья" (так назвал он трехтомное собрание
своих произведений), он перепробовал, можно сказать, "все напевы" (это также
название одного из его сборников).
В 900-е годы Брюсов уже пользовался большой популярностью и признанием.
Но он никогда не останавливался на достигнутом и часто испытывал чувство
неудовлетворенности своей позицией в жизни и литературе, своим творчеством.
В его письме к писательнице Н. И. Петровской, связанной с символистскими
кругами, мы находим, например, следующие признания: "Я не могу более жить
изжитыми верованиями, теми идеалами, через которые я перешагнул <...> в
поэзии не могу жить "новым искусством", самое имя которого мне нестерпимо
более". А в своем дневнике он записывает в 1907 году: "Временами я вполне
искренно готов был бросить все прежние пути моей жизни и перейти на новые,
начать всю жизнь сызнова".
Однако только величайшее событие XX века, вызвавшее мощное потрясение
всей общественной жизни сверху донизу, - Октябрьская социалистическая
революция заставила Брюсова "в самой основе, в самом корне пересмотреть все
свое мировоззрение". Она оказалась глубочайшим переворотом и для него лично.
"Я сам вижу себя, - отмечал Брюсов, - совершенно иным до этой грани и после
нее".
Может показаться удивительным, что метр символистского течения, в
прошлом воинствующий защитник индивидуалистического и самодовлеющего
искусства решительно и бесповоротно перешел на сторону Октябрьской
революции, стал активным строителем социалистической культуры и даже членом
Коммунистической партии.
Для того чтобы найти этому объяснение, надо вспомнить, что Брюсов
никогда не был верным сыном своего класса, он давно "выламывался" из него.
Пропитанный знанием истории, восторгавшийся героикой выдающихся людей и
великих событий прошлого, Брюсов и к своей современности предъявлял высокие
этические и эстетические требования, которым буржуазная действительность
далеко не соответствовала. Отсюда его давний конфликт с этой
действительностью. Брюсов был вполне искренен, когда писал еще в самом
начале века:
Как ненавидел я всей этой жизни строй, Позорно мелочный, неправый,
некрасивый.
Мысливший в широких исторических категориях, видевший в истории смену
разных общественно-исторических формаций, Брюсов понимал и предчувствовал
неизбежность падения и существующего капиталистического строя. Он не раз в
своих произведениях говорил о надвигающемся социальном катаклизме, он
заглядывал вперед в будущее, когда
Твердо станет вольный человек Пред ликом неба на своей планете.
Естественно, что поэт гораздо больше множества своих сотоварищей по
классу и по профессии был подготовлен к тому, чтобы принять и приветствовать
Великий Октябрь, чтобы "повернуть своего коня на новый путь".
Еще в 1906 году он писал: "Есть какие-то истины... впереди современного
человечества. Кто мне укажет путь к ним, с тем буду я". Этот путь в решающий
момент Брюсову указали Октябрьская революция, Ленин и его соратники.
Ранней весной 1918 года, когда значительная часть интеллигенции
занимала еще враждебные или выжидательные позиции по отношению к Советской
власти, Брюсов вместе с профессором П. Н. Сакулиным явился к наркому
просвещения А. В. Луначарскому и предложил свое сотрудничество.
Мы видели, что в 1905 году поэт заявлял, обращаясь к революционерам:
"Ломать - я буду с вами, строить - нет!" Теперь он пошел строить вместе с
коммунистами новое общество, новую культуру.
Человек необычайной активности по своей натуре, Брюсов всегда был не
только литератором. Он и до революции отдавал много сил и времени
организаторской работе в области литературы и культуры. Октябрь открыл для
его общественно-организаторской деятельности широкий простор.
Он ведет ответственную работу в Наркомпросе, возглавляя научные
библиотеки, литературный отдел, художественное образование. Он член
Государственного ученого совета, депутат Московского Совета, профессор
Московского университета, редактор журнала "Художественное слово",
председатель Всероссийского союза поэтов. Он работает в Госиздате. Он
создает и возглавляет первое в мире высшее учебное заведение для подготовки
молодых литераторов - Высший литературно-художественный институт, которому
было присвоено его имя.
И эту большую, напряженную повседневную работу он соединяет с
продолжением главного дела своей жизни - поэтического творчества. За семь
лет, прожитых им после Октября, он выпускает шесть сборников новых стихов и
становится одним из зачинателей советской поэзии. Стихи, входящие в эти
сборники, не равноценны, но среди них есть такие, которые принадлежат к
поэтической классике послеоктябрьских лет.
Особенно значительным явился сборник с выразительным заглавием "В такие
дни". В нем Брюсову удалось с большой силой сказать о величии Октябрьской
революции, о ее мировом значении:

Всех впереди, страна-вожатый,
Над мраком факел ты взметнула,
Народам озаряя путь.

Поэт отчетливо видит и разруху, нужду, нищету, голод, переживаемые
страной. Он замечает и то, как "в теплушках люди гурьбой / Ругаются,
корчатся, стонут; / Дрожа на мешках с крупой". Но такие картины для него - в
отличие от некоторых других авторов - не заслоняли главного в революции,
того, что
Над снежной ширью былой России Рассвет сияет небывалый.
И он гневно иронизирует над теми интеллигентами, которые упорно не
замечают этого рассвета, хотя когда-то готовы были упиваться грозными бурями
общественной жизни, пока о них шла речь только в книгах, а теперь глядят с
тоской в былое. Решительно осуждая их "ропот - вопль измены", поэт в своих
чеканных ямбах призывает своих современников "в час бури" к стойкости, к
мужеству:
Стань, как гранит, влей пламя в вены, Вдвинь сталь пружин, как сердце в
грудь.
И после того как отгремели бои гражданской войны, Брюсов со всей
страстностью поэта-коммуниста и советского патриота продолжает откликаться
на важнейшие темы дня. Он славит переход Советской страны к мирному
созидательному труду, он обличает милитаризм империалистических держав,
подстегиваемую ими непрерывную гонку вооружений:
Так было, так есть... неужели так будет?
"Марш!" и "пли!" - как молитва!
Первенствуй, капитал!
Навсегда ль гулы армий - музыка будней?
Красный сок не довольно ль поля пропитал?
Одним из первых Брюсов вводит в поэзию и образ того, кто возглавлял и
олицетворял революцию, кто был "воль миллионных воплощенье". Величественным
образом Ленина как бы завершаются у Брюсова его давние поиски настоящего
человека-героя, действительно заслуживающего прославления.
Но Брюсов не ограничивается в эти годы общественно-политическими
мотивами. Он стремится к всемерному расширению тематики поэтических
произведений, и не только за счет традиционных мотивов "о любви и природе".
В предисловии к сборнику "Дали" он говорит: "Все, что интересует и волнует
современного человека, имеет права на отражение в поэзии".
Человека XX столетия, разумеется, не могут не интересовать проблемы
научного познания мира, вопросы науки, роль которой в развитии общества с
каждым десятилетием все больше возрастает. По слову поэта наших дней
(Эдуардаса Меже-лайтиса), новые "распахнутые наукой горизонты ворвались и в
поэзию". Брюсов, "самый культурный писатель на Руси", по определению
Горького, оказался пионером и на этом пути. Он уже давно пропагандировал
"научную поэзию", а в послеоктябрьские годы активно осуществлял свою идею на
практике.
В его последних сборниках "Дали" и "Меа" ("Спеши") мы находим
эмоциональные отклики на новейшие открытия физики, математики, астрономии,
раздумья о теории относительности или теории электронов, мечты о
перспективах развития вселенной, о возможности научным путем бороться со
смертью, об установлении контактов с иными планетами, мирами, предвидение
научно-технических достижений нашего времени.
...Ждем дня -
Корабль в простор планетный бросить,
Миры в связь мира единя.
Искания Брюсова - поэта советской эпохи не ограничивались
идейно-тематической сферой. Брюсов считал, что, если поэзия хочет идти в
ногу со стремительно развивающейся жизнью, она должна вступить на путь
новаторства и в области формы, поэтической манеры, стихотворной техники.
Ускорение всего темпа жизни требует от современных поэтов, по его мнению,
революции в языке, нового синтаксиса, новых оборотов речи, новой ритмики,
отказа от плавной речи старых поэтов. Он призывал "откинуть в речи все
лишнее, сжать ее до последней остроты", отказаться от придаточных
предложений с их соединительными союзами и т. п. Эту программу Брюсов
пытался реализовать в овоем послеоктябрьском творчестве, доходя со
свойственным ему максимализмом до крайностей. Вот, например, в каких строках
он давал характеристику эпохи Рима и раннего христианства в стихотворении
"Тетрадь":
...Тоги, дороги, что меч; влечь под иго Всех; в речи медь; метить все:
А и В. - ...Тут же суд: путь в катакомбы; владыки Душ; плач; о ком бы? плач,
Рим, по тебе. Такие стихи с их чрезмерным лаконизмом, отрывочной
пе-речислительностью, обилием односложных слов, резко повышающих количество
ударений в строке, с пропуском глаголов и соединительных слов порой
создавали значительные затруднения для читателей. Подобные эксперименты во
многом оказывались неудачными, но и они хорошо показывают неуспокоенность
поэта, который органически не мог и не хотел почивать на лаврах, ставил
перед собой все новые задачи, стремился идти вперед, порой резко меняя
направление пути. Зрелый мастер, наставник многих поэтов, он готов был сам
учиться у младших своих современников, и влияние некоторых из них, например
Маяковского и Пастернака, чувствуется в отдельных стихотворениях Брюсова
последних лет.
Когда-то в одном из стихотворений, обращенном к будущим счастливым
поколениям, Брюсов сказал с чувством горечи: "И этот гимн, в былом пропетый
мной, / Я знаю, мир гря-
Дущий не услышит". Поэт в данном случае ошибся. Жизнь показала, что его
"гимны" дошли до новых поколений, что многое из его "заветных творений"
услышано и принято новыми читателями.
Поэтическое творчество Брюсова для нас не просто блестящая страница
истории русской литературы. В нем есть то, что близко и созвучно советскому
читателю сегодня. Ведь в своей основной часта это мужественная поэзия,
прославляющая "подвиг мысли и труда", проникнутая жаждой высокого и
героического, пафосом неустанного движения вперед, страстного стремления к
большим целям. В ней проходит галерея выразительных образов ярких, сильных
людей, раскрывается широкая панорама мировой культуры, показывающая
преемственность человеческой мысли, человеческих деяний. Это поэзия,
проникнутая раздумьями о судьбах человечества, устремленная к грядущему. Нам
доставляют большое эстетическое удовлетворение четкие, чеканные поэтические
формулы Брю-. сова, в которых заключено большое интеллектуальное и
эмоциональное содержание. И даже то в брюсовской поэзии, что далеко от нас и
чуждо нам по характеру своих чувств и идей, представляет для нас
познавательный интерес, поскольку помогает понять духовный мир и
противоречивые переживания людей, живших на рубеже веков.
Начиная с 900-х годов Брюсов был властителем дум поэтической молодежи
нескольких поколений. "Все мы учились у него", - говорил, например, Сергей
Есенин. Учились профессиональному мастерству, культуре стиха, серьезному,
самоотверженному отношению к поэтическому труду. Творчество Брюсова содержит
важные уроки для поэтов, художников, деятелей культуры и сегодня. Его путь
показывает, что большой поэт, если он со всей ответственностью относится к
своему таланту, не может остаться в духовной изоляции от своего времени, от
его передовых сил, не может не преодолевать соблазны буржуазно-декадентской
культуры, ложные иллюзии о свободе от общества, от современности. Жизнь
обязательно вторгнется в его изолированный мирок, и только в том случае,
если он пойдет навстречу жизни, навстречу будущему, его талант достигнет
полного развития.
"В поэзии дорого только Завтра!" - такими словами закончил Брюсов одну
из своих статей. Вот в этом устремлении главная поучительность жизненного и
творческого пути Валерия Брюсова для современных мастеров культуры.

Ник. ТРИФОНОВ


1893 - 1897

ЮНОШЕСКОЕ
ШЕДЕВРЫ
ЭТО-Я

ИЗ СБОРНИКА "JUVENILIA"

[Юношеское (лат.)]


СОНЕТ К ФОРМЕ

Есть тонкие властительные связи
Меж контуром и запахом цветка.
Так бриллиант невидим нам, пока
Под гранями не оживет в алмазе.

Так образы изменчивых фантазий,
Бегущие, как в небе облака,
Окаменев, живут потом века
В отточенной и завершенной фразе.

И я хочу, чтоб все мои мечты,
Дошедшие до слова и до света,
Нашли себе желанные черты.

Пускай мой друг, разрезав том поэта,
Упьется в нем и стройностью сонета,
И буквами спокойной красоты!

6 июня 1895


ОСЕННЕЕ ЧУВСТВО

Гаснут розовые краски
В бледном отблеске луны;
Замерзают в льдинах сказки
О страданиях весны;

Светлых вымыслов развязки
В черный креп облечены,
И на празднествах все пляски
Ликом смерти смущены.

Под лучами юной грезы
Не цветут созвучий розы
На куртинах Красоты,
И сквозь окна снов бессвязных
Не встречают звезд алмазных
Утомленные мечты.

19 февраля 1893


ТВОРЧЕСТВО

Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене.

Фиолетовые руки
На эмалевой стене
Полусонно чертят звуки
В звонко-звучной тишине.

И прозрачные киоски 1,
В звонко-звучной тишине,
Вырастают, словно блестки,
При лазоревой луне.

Всходит месяц обнаженный
При лазоревой луне...
Звуки реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне.

Тайны созданных созданий
С лаской ластятся ко мне,
И трепещет тень латаний
На эмалевой стене.

1 марта 1895

1 беседки (франц. kiosque).


ИЗ СБОРНИКА "CHEFS D'OEUVRE"

[Шедевры (франц.)]

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Моя любовь - палящий полдень Явы,
Как сон разлит смертельный аромат,
Там ящеры, зрачки прикрыв, лежат,
Здесь по стволам свиваются удавы.

И ты вошла в неумолимый сад
Для отдыха, для сладостной забавы?
Цветы дрожат, сильнее дышат травы,
Чарует все, все выдыхает яд.

Идем: я здесь! Мы будем наслаждаться, -
Играть, блуждать, в венках из орхидей,
Тела сплетать, как пара жадных змей!
День проскользнет. Глаза твои смежатся.

То будет смерть. - И саваном лиан
Я обовью твой неподвижный стан.

25 ноября 1894


НА ЖУРЧАЩЕЙ ГОДАВЕРИ

Лист широкий, лист банана,
На журчащей Годавери,
Тихим утром - рано, рано -
Помоги любви и вере!

Орхидеи и мимозы
Унося по сонным волнам,
Осуши надеждой слезы,
Сохрани венок мой полным.

И когда, в дали тумана,
Потеряю я из виду
Лист широкий, лист банана,
Я молиться в поле выйду;

В честь твою, богиня Счастья,
В честь твою, суровый Кама,
Серьги, кольца и запястья
Положу пред входом храма.

Лист широкий, лист банана,
Если ж ты обронишь ношу,
Тихим утром - рано, рано -
Амулеты все я сброшу.

По журчащей Годавери
Я пойду, верна печали,
И к безумной баядере
Снизойдет богиня Кали!

15 ноября 1894


НА ОСТРОВЕ ПАСХИ

Раздумье знахаря-заклинателя
Лишь только закат над волнами
Погаснет огнем запоздалым,
Блуждаю один я меж вами,
Брожу по рассеченным скалам.

И вы, в стороне от дороги,
Застывши на каменной груде,
Стоите, недвижны и строги,
Немые, громадные люди.
Лица мне не видно в тумане,
Но знаю, что страшно и строго.

Шепчу я слова заклинаний,
Молю неизвестного бога.
И много тревожит вопросов:
Кто создал семью великанов?
Кто высек людей из утесов,
Поставил их стражей туманов?

Мы кто? - Жалкий род без названья!
Добыча нам - малые рыбы!
Не нам превращать в изваянья
Камней твердогрудые глыбы!
Иное - могучее племя
Здесь грозно когда-то царило,
Но скрыло бегучее время
Все то, что свершилось, что было.

О прошлом никто не споет нам.
Но грозно, на каменной груде,
Стоите, в молчаньи дремотном,
Вы, страшные, древние люди!

Храня океан и утесы,
Вы немы навек, исполины!..
О, если б на наши вопросы
Вы дали ответ хоть единый!

И только, когда над волнами
Даль гаснет огнем запоздалым,
Блуждаю один я меж вами,
По древним, рассеченным скалам.

15 ноября 1895


ПОСЛЕ ГРЕЗ

Я весь день, всё вчера, проблуждал по стране моих снов;
Как больной мотылек, я висел на стеблях у цветов;
Как звезда в вышине, я сиял, я лежал на волне;
Этот мир моих снов с ветерком целовал в полусне.

Нынче я целый день все дрожу, как больной мотылек;
Целый день от людей, как звезда в вышине, я далек,
И во всем, что кругом, и в лучах, и во тьме, и в огне,
Только сон, только сны, без конца, открываются мне...

8 июня 1895


* * *

Свиваются бледные тени,
Видения ночи беззвездной,
И молча над сумрачной бездной
Касаются наши ступени.

Друзья! Мы спустились до края!
Стоим над разверзнутой бездной -
Мы, путники ночи беззвездной,
Искатели смутного рая.

Мы верили нашей дороге,
Мечтались нам отблески рая...
И вот - неподвижны - у края
Стоим мы, в стыде и тревоге.

Неверное только движенье,
Хоть шаг по заветной дороге, -
И нет ни стыда, ни тревоги,
И вечно, и вечно паденье!

Качается лестница тише,
Мерцает звезда на мгновенье,
Послышится ль голос спасенья:
Откуда - из бездны иль свыше?

18 февраля 1895


ИЗ СБОРНИКА "ME EVM ESSE"

Это - я (лат.).

* * *

Как царство белого снега,
Моя душа холодна.
Какая странная нега
В мире холодного сна!

Как царство белого снега,
Моя душа холодна.
Проходят бледные тени,
Подобны чарам волхва,

Звучат и клятвы, и пени,
Любви и победы слова...
Проходят бледные тени,
Подобные чарам волхва.

А я всегда, неизменно,
Молюсь неземной красоте;
Я чужд тревогам вселенной,
Отдавшись холодной мечте.
Отдавшись мечте - неизменно
Я молюсь неземной красоте.

23 марта 1896


ЮНОМУ ПОЭТУ

Юноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета:
Первый прими: не живи настоящим,
Только грядущее - область поэта.

Помни второй: никому не сочувствуй,
Сам же себя полюби беспредельно.
Третий храни: поклоняйся искусству,
Только ему, безраздумно, бесцельно.

Юноша бледный со взором смущенным!
Если ты примешь моих три завета,
Молча паду я бойцом побежденным,
Зная, что в мире оставлю поэта.

15 июля 1896


* * *

...и, покинув людей, я ушел в тишину,
Как мечта одинок, я мечтами живу,
Позабыв обаянья бесцельных надежд,
Я смотрю на мерцанья сочувственных звезд.

Есть великое счастье - познав, утаить;
Одному любоваться на грезы свои;
Безответно твердить откровений слова,
И в пустыне следить, как восходит звезда.

26 июня 1896

* * *

Я действительности нашей не вижу,
Я не знаю нашего века,
Родину я ненавижу, -
Я люблю идеал человека.

И в пространстве звенящие строки
Уплывают в даль и к былому;
Эти строки от жизни далеки,
Этих грез не поверю другому.

Но, когда настанут мгновенья,
Придут существа иные.
И для них мои откровенья
Прозвучат как песни родные.

8 июня 1896


МУЧИТЕЛЬНЫЙ ДАР

И ношусь, крылатый вздох,
Меж землей и небесами.
Е. Баратынский

Мучительный дар даровали мне боги,
Поставив меня на таинственной грани.
И вот я блуждаю в безумной тревоге,
И вот я томлюсь от больных ожиданий.

Нездешнего мира мне слышатся звуки,
Шаги эвменид и пророчества ламий...
Но тщетно с мольбой простираю я руки,
Невидимо стены стоят между нами.

Земля мне чужда, небеса недоступны,
Мечты навсегда, навсегда невозможны.
Мои упованья пред миром преступны,
Мои вдохновенья пред небом ничтожны!

25 октября 1895


ПО ПОВОДУ CHEFS D'OEUVRE

Ты приняла мою книгу с улыбкой,
Бедную книгу мою...
Верь мне: давно я считаю ошибкой
Бедную книгу мою.

Нет! не читай этих вымыслов диких,
Ярких и странных картин:
Правду их образов, тайно великих,
Я прозреваю один.

О, этот ропот больных искушений,
Хохот и стоны менад!
То - к неземному земные ступени,
Взгляд - до разлуки - назад.

Вижу, из сумрака вышедши к свету,
Путь свой к лучам золотым;
Ты же на детскую долю не сетуй:
Детям их отблеск незрим!

Так! не читай этих вымыслов диких,
Брось эту книгу мою:
Правду страниц ее, тайно великих,
Я, покоряясь, таю.

15 июля 1896

* * *

Холод ночи; смерзлись лужи;
Белый снег запорошил.
Но в дыханьи злобной стужи
Чую волю вешних сил.

Завтра, завтра солнце встанет,
Побегут в ручьях снега,
И весна с улыбкой взглянет
На бессильного врага!

16 марта 1896

* * *

Четкие линии гор;
Бледно-неверное море...
Гаснет восторженный взор,
Тонет в бессильном просторе.

Создал я в тайных мечтах
Мир идеальной природы, -
Что перед ним этот прах:
Степи, и скалы, и воды!

12 июня 1896
Ореанда

* * *

Есть что-то позорное в мощи природы,
Немая вражда к лучам красоты:
Над миром скал проносятся годы,
Но вечен только мир мечты.

Пускай же грозит океан неизменный,
Пусть гордо спят ледяные хребты:
Настанет день конца для вселенной,
И вечен только мир мечты.

Июль 1896

Крым

* * *

Последний день
Сверкал мне в очи.
Последней ночи
Встречал я тень.

А. Полежаев

И ночи и дни примелькались,
Как дольные тени волхву.
В безжизненном мире живу,
Живыми лишь думы остались.

И нет никого на земле
С ласкающим, горестным взглядом,
Кто б в этой томительной мгле
Томился и мучился рядом.

Часы неизменно идут,
Идут и минуты считают...
О, стук перекрестных минут! -
Так медленно гроб забивают.

12 января 1896

* * *

Не плачь и не думай:
Прошедшего - - нет!
Приветственным шумом
Врывается свет.
Уснувши, ты умер
И утром воскрес, -
Смотри же без думы
На дали небес.

Что вечно - желанно,
Что горько - умрет...
Иди неустанно
Вперед и вперед.

9 сентября 1896

* * *

Еще надеяться - безумие.
Смирись, покорствуй и пойми;
Часами долгого раздумия
Запечатлей союз с людьми.

Прозрев в их душах благодатное,
Прости бессилие минут:
Теперь уныло-непонятное
Они, счастливые, поймут.

Так. Зная свет обетования,
Звездой мерцающий в ночи,
Под злобный шум негодования
Смирись, покорствуй и молчи.

26 мая 1897


ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

Я не знаю других обязательств,
Кроме девственной веры в себя.
Этой истине нет доказательств,
Эту тайну я понял, любя.

Бесконечны пути совершенства,
О, храни каждый миг бытия!
В этом мире одно есть блаженство -
Сознавать, что ты выше себя.

Презренье - бесстрастие - нежность -
Эти три, - вот дорога твоя.
Хорошо, уносясь в безбрежность,
За собою видеть себя.

14 января 1898


ОТРЕЧЕНЬЕ

Как долго о прошлом я плакал,
Как страстно грядущего ждал,
И Голос - угрюмый оракул -
"Довольно!" сегодня сказал.

"Довольно! надежды и чувства
Отныне былым назови,
Приветствуй лишь грезы искусства,
Ищи только вечной любви.

Ты счастием назвал волненье,
Молил у страданий венца,
Но вот он, твой путь, - отреченье,
И знай: этот путь - без конца!"

18 июля 1896


СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ


КОЛУМБ

Таков и ты, поэт!..
Идешь, куда тебя влекут
Мечтанья тайные...

А. Пушкин

С могучей верою во взоре
Он неподвижен у руля
И правит в гибельном просторе
Покорным ходом корабля.

Толпа - безумием объята -
Воротит смелую ладью,
С угрозой требует возврата
И шлет проклятия вождю.

А он не слышит злобной брани
И, вдохновением влеком,
Плывет в безбрежном океане
Еще неведомым путем.

<8 апреля 1894>

* * *

Давно ли в моем непокорном уме
Сияли, как светоч, победные мысли,
Но время настало, и тени повисли,
И бродит сознанье во тьме.

При трепетных вспышках, в томительном блеске
На миг озаряется мир темноты,
Мелькают картины, фигуры, черты,
Погибших времен арабески...

Но долог ли этот мерцающий свет?
Таинственных замыслов смутные знаки
С последним величием гаснут во мраке
И дня воскресенья - им нет.

30 июня <1895>


* * *

Позвать ко мне на крестины
Забыли злобную фею, -
И вот, ее паутины
Распутать я не умею.

Скользя в свободной гондоле,
Себя я чувствую в склепе,
Душа томится по воле
И любит звучные цепи.

Провидя лучшие сферы,
Я к ним умчаться пытаюсь...
И что ж! - без крыльев и веры
В земной пыли пресмыкаюсь.

2-го сентября <1895>


1898 - 1908

ТРЕТЬЯ СТРАЖА
ГРАДУ И МИРУ
ВЕНОК
ВСЕ НАПЕВЫ


ИЗ СБОРНИКА "TERTIA VIGILIA"

[Третья стража (лат.)]


ВОЗВРАЩЕНИЕ

Я убежал от пышных брашен,
От плясок сладострастных дев,
Туда, где мир уныл и страшен;
Там жил, прельщения презрев.

Бродил, свободный, одичалый,
Таился в норах давней мглы;
Меня приветствовали скалы,
Со мной соседили орлы.

Мои прозренья были дики,
Мой каждый день запечатлен;
Крылато-радостные лики
Глядели с довременных стен.

И много зим я был в пустыне,
Покорно преданный Мечте...
Но был мне глас. И снова ныне
Я - в шуме слов, я - в суете.

Надел я прежнюю порфиру,
Умастил миром волоса.
Едва предстал я, гордый, пиру,
"Ты царь!" - решили голоса.

Среди цариц веселой пляски
Я вольно предызбрал одну:
Да обрету в желаньи ласки
Свою безвольную весну!

И ты, о мой цветок долинный,
Как стебель, повлеклась ко мне.
Тебя пленил я сказкой длинной...
Ты - наяву, и ты - во сне.

Но если, страстный, в миг заветный,
Заслышу я мой трубный звук, -
Воспряну! кину клич ответный
И вырвусь из стесненных рук!

31 марта 1900


Я

Мой дух не изнемог во мгле противоречий,
Не обессилел ум в сцепленьях роковых.
Я все мечты люблю, мне дороги все речи,
И всем богам я посвящаю стих.

Я возносил мольбы Астарте и Гекате,
Как жрец, стотельчих жертв сам проливал я кровь,
И после подходил к подножиям распятий
И славил сильную, как смерть, любовь.

Я посещал сады Ликеев, Академий,
На воске отмечал реченья мудрецов;
Как верный ученик, я был ласкаем всеми,
Но сам любил лишь сочетанья слов.

На острове Мечты, где статуи, где песни,
Я исследил пути в огнях и без огней,
То поклонялся тем, что ярче, что телесней,
То трепетал в предчувствии теней.

И странно полюбил я мглу противоречий
И жадно стал искать сплетений роковых.
Мне сладки все мечты, мне дороги все речи,
И всем богам я посвящаю стих...

24 декабря 1899


* * *

Ребенком я, не зная страху,
Хоть вечер был и шла метель,
Блуждал в лесу, и встретил пряху,
И полюбил ее кудель.

И было мне так сладко в детстве
Следить мелькающую нить,
И много странных соответствий
С мечтами в красках находить.

То нить казалась белой, чистой;
То вдруг, под медленной луной,
Блистала тканью серебристой;
Потом слилась со мглой ночной.

Я, наконец, на третьей страже.
Восток означился, горя,
И обагрила нити пряжи
Кровавым отблеском заря!

21 октября 1900


АССАРГАДОН

Ассирийская надпись

Я - вождь земных царей и царь, Ассаргадон.
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.
Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.

Египту речь моя звучала, как закон,
Элам читал судьбу в моем едином взоре,
Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Кто превзойдет меня? кто будет равен мне?
Деянья всех людей - как тень в безумном сне,
Мечта о подвигах - как детская забава.
Я исчерпал до дна тебя, земная слава!

И вот стою один, величьем упоен,
Я, вождь земных царей и царь - Ассаргадон.

17 декабря 1897


ХАЛДЕЙСКИЙ ПАСТУХ

Отторжен от тебя безмолвием столетий,
Сегодня о тебе мечтаю я, мой друг!
Я вижу ночь и холм, нагую степь вокруг,
Торжественную ночь при тихом звездном свете.

Ты жадно смотришь вдаль; ты с вышины холма
За звездами следишь, их узнаешь и числишь,
Предвидишь их круги, склонения... Ты мыслишь,
И таинства миров яснеют для ума.

Божественный пастух! среди тиши и, мрака
Ты слышал имена, ты видел горний свет:
Ты первый начертал пути своих планет,
Нашел названия для знаков Зодиака.

И пусть безлюдие, нагая степь вокруг;
В ту ночь изведал ты все счастье дерзновенья,
И в этой радости дай слиться на мгновенье
С тобой, о искренний, о неизвестный друг!

7 ноября 1898


ПСИХЕЯ

Что чувствовала ты, Психея, в оный день,
Когда Эрот тебя, под именем супруги,
Привел на пир богов под неземную сень?
Что чувствовала ты в их олимпийском круге?

И вся любовь того, кто над любовью бог,
Могла ли облегчить чуть видные обиды:
Ареса дерзкий взор, царицы злобный вздох,
Шушукание богинь и злой привет Киприды!

И ва пиру богов, под их бесстыдный смех,
Где выше власти все, все - боги да богини,
Не вспоминала ль ты о днях земных утех,
Где есть печаль и стыд, где вера есть в святыни!

23 декабря 1898


АЛЕКСАНДР ВЕЛИКИЙ

Неустанное стремленье от судьбы к иной судьбе,
Александр Завоеватель, я - дрожа - молюсь тебе.
Но не в час ужасных боев, возле древних Гавгамел,
Ты мечтой, в ряду героев, безысходно овладел.

Я люблю тебя, Великий, в час иного торжества.
Были буйственные клики, ропот против божества.
И к войскам ты стал, как солнце: ослепил их грозный
взгляд,
И безвольно македонцы вдруг отпрянули назад.

Ты воззвал к ним: "Вы забыли, кем вы были, что теперь!
Как стада, в полях бродили, в чащу прятались, как
зверь.
Создана отцом фаланга, вашу мощь открыл вам он;
Вы со мной прошли до Ганга, в Сарды, в Сузы,
в Вавилон.
Или мните: государем стал я милостью мечей?
Мне державство отдал Дарий! скипетр мой, иль он
ничей!

Уходите! путь открытый! размечите бранный стан!
Дома детям расскажите о красотах дальних стран,
Как мы шли в горах Кавказа, про пустыни, про моря...
Но припомните в рассказах, где вы кинули царя!

Уходите! ждите славы! Но - Аммона вечный сын -
Здесь, по царственному праву, я останусь и один".
От курений залы пьяны, дышат золото и шелк.
В ласках трепетной Роксаны гнев стихает и умолк.

Царь семнадцати сатрапий, царь Египта двух корон,
На тебя - со скиптром в лапе - со стены глядит Аммон.
Стихли толпы, колесницы, на равнину пал туман...
Но, едва зажглась денница, взволновался шумный стан.

В поле стон необычайный, молят, падают во прах...
Не вздохнул ли, Гордый, тайно о своих ночных мечтах?
О, заветное стремленье от судьбы к иной судьбе,
В час сомненья и томленья я опять молюсь тебе!

Ноябрь 1899


СКИФЫ

Если б некогда гостем я прибыл
К вам, мои отдаленные предки, -
Вы собратом гордиться могли бы,
Полюбили бы взор мой меткий.

Мне легко далась бы наука
Поджидать матерого тура.
Вот - я чувствую гибкость лука,
На плечах моих барсова шкура.

Словно с детства я к битвам приучен!
Все в раздолье степей мне родное!
И мой голос верно созвучен
С оглушительным бранным воем.


Из пловцов окажусь я лучшим,
Обгоню всех юношей в беге;
Ваша дева со взором жгучим
Заласкает меня ночью в телеге.

Истукан на середине деревни
Поглядит на меня исподлобья.
Я уважу лик его древний,
Одарить его пышно - готов я.

А когда рассядутся старцы,
Молодежь запляшет под клики, -
На куске сбереженного кварца
Начерчу я новые лики.

Я буду как все - и особый.
Волхвы меня примут как сына.
Я сложу им песню для пробы.
Но от них уйду я в дружину.

Гей вы! слушайте, вольные волки!
Повинуйтесь жданному кличу!
У коней развеваются челки,
Мы опять летим на добычу.

29 ноября 1899


КЛЕОПАТРА

Я - Клеопатра, я была царица,
В Египте правила восьмнадцать лет.
Погиб и вечный Рим, Лагидов нет,
Мой прах несчастный не хранит гробница.

В деяньях мира мой ничтожен след,
Все дни мои - то празднеств вереница,
Я смерть нашла, как буйная блудница...
Но над тобой я властвую, поэт!

Вновь, как царей, я предаю томленью
Тебя, прельщенного неверной тенью,
Я снова женщина - в мечтах твоих.

Бессмертен ты искусства дивной властью,
А я бессмертна прелестью и страстью:
Вся жизнь моя - в веках звенящий стих.

Ноябрь 1899


СТАРЫЙ ВИКИНГ

Он стал на утесе; в лицо ему ветер суровый
Бросал, насмехаясь, колючими брызгами пены.
И вал возносился и рушился, белоголовый,
И море стучало у ног о гранитные стены.

Под ветром уклончивым парус скользил на просторе,
К Винландии внук его правил свой бег непреклонный,
И с каждым мгновеньем меж ними все ширилось мере,
А голос морской разносился, как вопль похоронный.

Там, там, за простором воды неисчерпно-обильной,
Где Скрелингов остров, вновь грянут губящие битвы,
Ему же коснеть безопасно под кровлей могильной
Да слушать, как женщины робко лепечут молитвы!

О, горе, кто видел, как дети детей уплывают
В страну, недоступную больше мечу и победам!
Кого и напевы военных рогов не сзывают,
Кто должен мириться со славой, уступленной дедам.

Хочу навсегда быть желанным и сильным для боя,
Чтоб не были тяжки гранитные косные стены,
Когда уплывает корабль среди шума и воя
И ветер в лицо нам швыряется брызгами пены.

12 июля 1900


ДАНТЕ

Безумцы и поэты наших дней
В согласном хоре смеха и презренья
Встречают голос и родных теней.
Давно пленил мое воображенье
Угрюмый образ из далеких лет,
Раздумий одиноких воплощенье.

Я вижу годы, как безумный бред,
Людей, принявших снова вид звериный,
Я слышу вой во славу их побед
(То с гвельфами боролись гибеллины!).
И в эти годы с ними жил и он, -
На всей земле прообраз наш единый.

Подобных знал он лишь в дали времен,
А в будущем ему виднелось то же,
Что в настоящем, - безобразный сон.
Мечтательный, на девушку похожий,
Он приучался к зрелищу смертей,
Но складки на челе ложились строже.

Он, веривший в величие людей,
Со стоном звал: пускай придут владыки
И усмирят бессмысленных детей.
Под звон мечей, проклятия и крики
Он меж людей томился, как в бреду...

О Данте! о, отверженец великий, -
Воистину ты долго жил - в аду!

6 октября 1898


ДАНТЕ В ВЕНЕЦИИ

По улицам Венеции, в вечерний
Неверный час, блуждал я меж толпы,
И сердце трепетало суеверней.
Каналы, как громадные тропы,
Манили в вечность; в переменах тени
Казались дивны строгие столпы,
И ряд оживших призрачных строений
Являл очам, чего уж больше нет,
Что было для минувших поколений.
И, словно унесенный в лунный свет,
Я упивался невозможным чудом,
Но тяжек был мне дружеский привет...
В тот вечер улицы кишели людом,
Во мгле свободно веселился грех,
И был весь город дьявольским сосудом.
Бесстыдно раздавался женский смех,
И зверские мелькали мимо лица...
И помыслы разгадывал я всех.
Но вдруг среди позорной вереницы
Угрюмый облик предо мной возник. -
Так иногда с утеса глянут птицы, -
То был суровый, опаленный лик,
Не мертвый лик, но просветленно-страстный,
Без возраста - не мальчик, не старик.
И жалким нашим нуждам не причастный,
Случайный отблеск будущих веков,
Он сквозь толпу и шум прошел, как властный.
Мгновенно замер говор голосов,
Как будто в вечность приоткрылись двери,
И я спросил, дрожа, кто он таков.
Но тотчас понял: Данте Алигьери.

18 декабря 1900


РАЗОРЕННЫЙ КИЕВ

Четыре дня мы шли опустошенной степью.
И вот открылось нам раздолие Днепра,
Где с ним сливается Десна, его сестра...
Кто не дивится там его великолепью!

Но было нам в тот день не до земных красот!
Спешили в Киев мы - разграбленный, пустынный,
Чтоб лобызать хоть прах от церкви Десятинной,
Чтоб плакать на камнях от Золотых ворот!

Всю ночь бродили мы, отчаяньем объяты,
Среди развалин тех, рыдая о былом;
Мы утром все в слезах пошли своим путем...
Еще спустя три дня открылись нам Карпаты.

3 ноября 1898


О ПОСЛЕДНЕМ РЯЗАНСКОМ КНЯЗЕ
ИВАНЕ ИВАНОВИЧЕ

Ой вы, струночки - многозвончаты!
Балалаечка - многознаечка!
Уж ты спой нам весело
Свою песенку,
Спой нам нонче ты, нонче ты, нонче ты...

Как рязанский князь под замком сидит,
Под замком сидит, на Москву глядит,
Думу думает, вспоминает он,
Как людьми московскими без вины полонен,
Как его по улицам вели давеча,
Природного князя, Святославича,
Как глядел на него московский народ,
Провожал, смеясь, от Калужских ворот.
А ему, князю, подобает честь:
В старшинстве своем на злат-стол воссесть.
Вот в венце он горит, а кругом - лучи!
Поклоняются князья - Мономаховичи.
Но и тех любить всей душой он рад,
В племени Рюрика всем старший брат.
Вот он кликнет клич, кто горазд воевать!
На коне он сам поведет свою рать
На Свею, на Литву, на поганый Крым...
(А не хочет кто, отъезжай к другим!)
Споют гусляры про славную брань,
Потешат, прославят древнюю Рязань.
Но кругом темно - тишина, -
За решеткой в окно Москва видна,
Не услышит никто удалый клич,
За замком сидит последний Ольгович.
Поведут его, жди, середи воров
На злую казнь на кремлевский ров.
Ой вы, струночки - многозвончаты!
Ой подруженька - многознаечка!
Спой нам нонче ты, спой нам нонче ты,
Балалаечка!

27 ноября 1899


НАПОЛЕОН

Да, на дороге поколений,
На пыли расточенных лет,
Твоих шагов, твоих движений
Остался неизменный след.

Ты скован был по мысли Рока
Из тяжести и властных сил:
Не мог ты не ступать глубоко,
И шаг твой землю тяготил.

Что строилось трудом суровым,
Вставало медленно в веках,
Ты сокрушал случайным словом,
Движеньем повергал во прах.

Сам изумлен служеньем счастья,
Ты, как пращой, метал войска,
И мировое самовластье
Бросал, как ставку игрока.

Пьянея славой неизменной,
Ты шел сквозь мир, круша, дробя...
И стало, наконец, вселенной
Невмоготу носить тебя.

Земля дохнула полной грудью,
И ты, как лист в дыханье гроз,
Взвился, и полетел к безлюдью,
И пал, бессильный, на утес, -

Где, на раздольи одичалом,
От века этих дней ждала
Тебя достойным пьедесталом
Со дна встающая скала!

26 апреля 1901


* * *

Я люблю большие дома
И узкие улицы города, -
В дни, когда не настала зима,
А осень повеяла холодом.

Пространства люблю площадей,
Стенами кругом огражденные, -
В час, когда еще нет фонарей,
А затеплились звезды смущенные.

Город и камни люблю,
Грохот его и шумы певучие, -
В миг, когда песню глубоко таю,
Но в восторге слышу созвучия.

29 августа 1898

* * *

Мы к ярким краскам не привыкли,
Одежда наша - цвет земли;
И робким взором мы поникли,
Влачимся медленно в пыли.

Мы дышим комнатного пылью,
Живем среди картин и книг,
И дорог нашему бессилью
Отдельный стих, отдельный миг.

А мне что снится? - дикие крики.
А мне что близко? - кровь и война.
Мои братья - северные владыки,
Мое время - викингов времена.

9 марта 1899


ЖЕНЩИНЕ

Ты - женщина, ты - книга между книг,
Ты - свернутый, запечатленный свиток;
В его строках и дум и слов избыток,
В его листах безумен каждый миг.

Ты - женщина, ты - ведьмовский напиток!
Он жжет огнем, едва в уста проник;
Но пьющий пламя подавляет крик
И славословит бешено средь пыток.

Ты - женщина, и этим ты права.
От века убрана короной звездной,
Ты - в наших безднах образ божества!
Мы для тебя влечем ярем железный,
Тебе мы служим, тверди гор дробя,
И молимся - от века - на тебя!

11 августа 1899

* * *

Я имени тебе не знаю,
Не назову.
Но я в мечтах тебя ласкаю...
И наяву!
Ты в зеркале еще безгрешней,
Прижмись ко мне.
Но как решить, что в жизни внешней
И чтб во сне?
Я слышу Нил... Закрыты ставни...
Песчаный зной...
Иль это только бред недавний,
Ты не со мной?
Иль, может, всё в мгновенной смене,
И нет имен,
И мы с тобой летим, как тени,
Как чей-то сон?..

2 октября 1900


К ПОРТРЕТУ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА

Казался ты и сумрачным и властным,
Безумной вспышкой непреклонных сил;
Но ты мечтал об ангельски-прекрасном,
Ты демонски-мятежное любил!

Ты никогда не мог быть безучастным,
От гимнов ты к проклятиям спешил,
И в жизни верил всем мечтам напрасным:
Ответа ждал от женщин и могил!

Но не было ответа. И угрюмо
Ты затаил, о чем томилась дума,
И вышел к нам с усмешкой на устах.
И мы тебя, поэт, не разгадали,
Не поняли младенческой печали
В твоих как будто кованых стихах!

6 - 7 мая 1900


К. Д. БАЛЬМОНТУ

Нет, я люблю тебя не яростной любовью,
Вскипающей, как ключ в безбрежности морской,
Не буду мстить тебе стальным огнем и кровью,
Не буду ждать тебя, в безмолвной тьме, - с тоской.

Плыви! ветрила ставь под влажным ветром косо!
Ты правишь жадный бег туда, где мира грань,
А я иду к снегам, на даль взглянуть с утеса.
Мне - строгие стези, ты - морем дух тумань.

Но, гребень гор пройдя, ущелья дня и ночи,
И пьян от всех удач, и от падений пьян,
Я к морю выйду вновь, блеснет мне пена в очи, -
И в Город я вступлю, в столицу новых стран.

И там на пристани я буду, в час рассветный, -
Душа умирена воскресшей тишиной, -
С уверенностью ждать тебя, как сон заветный,
И твой корабль пройдет покорно предо мной.

Мой образ был в тебе, душа гляделась в душу,
Былое выше нас - мы связаны - ты мой!
И будешь ты смотреть на эту даль, на сушу,
На город утренний, манящий полутьмой.

Твой парус проводив, опять дорогой встречной,
Пойду я - странник дней, - и замолчит вода.
Люблю я не тебя, а твой прообраз вечный,
Где ты, мне все равно, но ты со мной всегда!

Ноябрь 1900


ПО ПОВОДУ СБОРНИКОВ

"РУССКИЕ СИМВОЛИСТЫ"

Мне помнятся и книги эти,
Как в полусне недавний день;
Мы были дерзки, были дети,
Нам все казалось в ярком свете...

Теперь в душе и тишь и тень.
Далеко первая ступень.
Пять беглых лет - как пять столетий.

22 января 1900


ПО ПОВОДУ "ME EUM ESSE"

"О, эти звенящие строки!
Ты сам написал их когда-то!"
- Звенящие строки далеки,
Как призрак умершего брата.

"О, вслушайся в голос подруги!
Зову я к восторгам бесстрастья!"
- Я слышу, на радостном Юге
Гремят сладострастно запястья.

"Я жду, я томлюсь одиноко,
Мне луч ни единый не светит!"
- Твой голос далеко, далеко,
Тебе не могу я ответить.

8 ноября 1897


К САМОМУ СЕБЕ

Я желал бы рекой извиваться
По широким и сочным лугам,
В камышах незаметно теряться,
Улыбаться небесным огням.

Обогнув стародавние села,
Подремав у лесистых холмов,
Раскатиться дорогой веселой
К молодой суете городов.

И, подняв пароходы и барки,
Испытав и забавы и труд,
Эти волны, свободны и ярки,
В бесконечный простор потекут.

Но боюсь, что в соленом просторе -
Только сон, только сон бытия!
Я хочу и по смерти и в море
Сознавать свое вольное "я"!

28 июля 1900


В ДНИ ЗАПУСТЕНИИ

Приидут дни последних запустении.
Земные силы оскудеют вдруг;
Уйдут остатки жалких поколений
К теплу и солнцу, на далекий Юг.

А наши башни, города, твердыни
Постигнет голос Страшного суда,
Победный свет не заблестит в пустыне,
В ней не взгремят по рельсам поезда.

В плюще померкнут зодчего затеи,
Исчезнут камни под ковром травы,
На площадях плодиться будут змеи,
В дворцовых залах поселятся львы.

Но в эти дни последних запустении
Возникнет - знаю! - меж людей смельчак.
Он потревожит гордый сон строений,
Нарушит светом их безмолвный мрак.

На мшистых улицах заслышат звери
Людскую поступь в ясной тишине,
В домах застонут, растворяясь, двери,
Ряд изваяний встанет при огне.

Прочтя названья торжищ и святилищ,
Узнав по надписям за ликом лик,
Пришлец проникнет в глубь книгохранилищ,
Откроет тайны древних, наших книг.

И дни и ночи будет он в тревоге
Впивать вещанья, скрытые в пыли,
Исканья истины, мечты о боге,
И песни, гимны сладостям земли.

Желанный друг неведомых столетий!
Ты весь дрожишь, ты потрясен былым!
Внемли же мне, о, слушай строки эти:
Я был, я мыслил, я прошел как дым...

18 сентября 1899


БРАТЬЯМ СОБЛАЗНЕННЫМ

Светлым облаком плененные,
Долго мы смотрели вслед.
Полно, братья соблазненные!
Это только беглый свет.

Разве есть предел мечтателям?
Разве цель нам суждена?
Назовем того предателем,
Кто нам скажет - здесь-она!

Разве редко в прошлом ставили
Мертвый идол Красоты?
Но одни лишь мы прославили
Бога жажды и мечты!

Подымайте, братья, посохи,
Дальше, дальше, как и шли!
Паруса развейте в воздухе,
Дерзко правьте корабли!

Жизнь не в счастьи, жизнь в искании,
Цель не здесь - вдали всегда.
Славьте, славьте неустаннее
Подвиг мысли и труда!

12 июня 1899


ОТРАДЫ

Знаю я сладких четыре отрады.
Первая - радость в сознании жить.
Птицы, и тучи, и призраки - рады,
Рады на миг и для вечности быть.

Радость вторая - в огнях лучезарна!
Строфы поэзии - смысл бытия.
Тютчева песни и думы Верхарна,
Вас, поклоняясь, приветствую я.

Третий восторг - то восторг быть любимым,
Ведать бессменно, что ты не один.
Связаны, скованы словом незримым,
Двое летим мы над страхом глубин.

Радость последняя - радость предчувствий,
Знать, что за смертью есть мир бытия.
Сны совершенства! в мечтах и в искусстве
Вас, поклоняясь, приветствую я!

Радостей в мире таинственно много,
Сладостна жизнь от конца до конца.
Эти восторги - предвестие бога,
Это - молитва на лоне Отца.

28 апреля 1900


МЫ

В мире широком, в море шумящем
Мы - гребень встающей волны.
Странно и сладко жить настоящим,
Предчувствием песни полны.

Радуйтесь, братья, верным победам!
Смотрите на даль с вышины!
Нам чуждо сомненье, нам трепет неведом, -
Мы - гребень встакуцей волны.

4 апреля 1899


Я ЗНАЮ...

К. Д. Бальмонту

Я знаю беглость Ночи и Зимы,
Молюсь уверенно Заре и Маю.
Что в будущем восторжествуем мы,
Я знаю.

Я власть над миром в людях прозреваю.
Рассеется при свете сон тюрьмы,
И мир дойдет к предсказанному раю.

Не страшно мне и царство нашей тьмы:
Я не один спешу к иному краю,
Есть верный друг в пути! - что двое мы,
Я знаю!

6 декабря 1898


* * *

С неустанными молитвами,
Повторяемыми вслух,
Прохожу я между битвами,
Ускользающий, как дух.

От своих друзей отторженный,
Предвещаю я венцы;
И на голос мой восторженный
Откликаются бойцы.

Но настанет миг - я ведаю -
Победят мои друзья,
И над жалкой их победою
Засмеюся первым - я.

23 июля 1899

КРАСКИ

Я сегодня нашел свои старые краски.
Как часто взгляд на забытый предмет
Возвращает все обаянье ускользнувших лет!
Я сегодня нашел мои детские краски...

И странный отрок незванно ко мне вошел
И против меня уверенно сел за стол,
Достал, торопясь, тяжелую тетрадь...
Я ее не мог не узнать:
То были мои забытые, детские сказки!

Тогда я с ним заговорил; он вздрогнул, посмотрел
(Меня не видел он, - я был для него привиденьем),
Но через миг смущенья он собой овладел
И ждал, что будет, с простым удивленьем.
Я сказал: "Послушай! я тебя узнаю.

Ты - это я, я - это ты, лет через десять..."
Он засмеялся и прервал: "Я шуток не люблю!
Я знаю лишь то, что можно измерить и взвесить.
Ты - обман слуха, не верю в действительность твою!"
С некоторым гневом, с невольной печалью
Я возразил: "О глупый! тебе пятнадцать лет.

Года через три ты будешь бредить безвестной далью,
Любить непонятное, стремиться к тому, чего нет.
Вселенная жива лишь духом единым и чистым,
Материя - призрак, наше знание - сон..."

О боже, как искренно надо мной рассмеялся он,
И я вспомнил, что был матерьялистом и позитивистом.
И он мне ответил: "О, устарелые бредни!
Я не верю в дух и не хожу к обедне!

Кто мыслит, пусть честно служит науке!
Наука - голова, а искусство - руки!"
"Безумец! - воскликнул я, - знай, что ты будешь верить!
Будешь молиться и плакать пред Знаком креста,
Любить лишь то, где светит живая мечта,
И все проклянешь, что можно весить и мерить!"
"Не думаю, - возразил он, - мне ясна моя цель.

Я, наверно, не стану петь цветы, подобно Фету.
Я люблю точное знание, презираю свирель,
Огюст Конт навсегда указал дорогу поэту!"
"Но, друг, - я промолвил, - такой ли теперь час?

От заблуждений стремятся все к новому свету!
Тебе ли вновь повторять, что сказано тысячу раз!
Пойми тайны души! стань кудесником, магом..."
"Ну, нет, - он вскричал, - я не хочу остаться за флагом!"

"Что за выражения! ах да! ты любишь спорт...
Все подобное надо оставить! стыдись, будь же горд!"
"Я - горд, - он воскликнул, - свое значенье я знаю.
Выступаю смело, не уступлю в борьбе!

Куда б ни пришел я, даже если б к тебе,
- Приду по венкам! - я их во мгле различаю!"
И ему возразил я печально и строго:
"Путь далек от тебя ко мне,
Много надежд погибнет угрюмой дорогой,
Из упований уступишь ты много! ах, много!
О, прошлое! О, юность! кто не молился весне!"

И он мне: "Нет! Что решено, то неизменно!
Не уступлю ничего! пойду своим путем!
Жаловаться позорно, раскаянье презренно,
Дважды жалок тот, кто плачет о былом!"

Он стоял предо мной, и уверен и смел,
Он не видел меня, хоть на меня он смотрел,
А если б увидел, ответил презреньем,
Я - утомленный, я - измененный, я - уступивший
судьбе,

Вот я пришел к нему; вот я пришел к себе! -
В вечерний час пришел роковым привиденьем...
И медленно, медленно образ погас,
И годы надвинулись, как знакомые маски.
Часы на стене спокойно пробили час...
Я придвинул к себе мои старые, детские краски.

17 декабря 1898


СКАЗАНИЕ О РАЗБОЙНИКЕ

Из Пролога

Начинается песня недлинная,
О Петре, великом разбойнике.
Был тот Петр разбойником тридцать лет,
Меж товарищей почитался набольшим,
Грабил поезда купецкие,
Делывал дела молодецкие,
Ни старцев не щадил, ни младенцев.
В той же стране случился монастырь святой,
На высокой горе, на отвесной, -
Меж землей и небом висит, -
Ниоткуда к монастырю нет доступа.
Говорит тут Петр товарищам:
"Одевайте меня в платье монашеское.
Пойду, постучусь перехожим странником,
Ночью вам ворота отопру,
Ночью вас на грабеж поведу,
Гей вы, товарищи, буйные да вольные!"
Одевали его в платье монашеское,
Постучался он странником под воротами.
Впустили его девы праведные,
Обласкали его сестры добрые,
Омыли ноги водицею,
Приготовили страннику трапезу.
Сидит разбойник за трапезой,
Ласке-любви сестер удивляется,
Праведными помыслами их смущается,
Что отвечать, что говорить - не знает.
А сестры близ в горенке собирались,
Говорили меж собой такие слова:
"Видно, гость-то наш святой человек,
Такое у него лицо просветленное,
Такие у него речи проникновенные.
Мы омыли ему ноги водицею,
А есть у нас сестра слепенькая.
Не омыть ли ей зрак той водицею?"
Призывали они сестру слепенькую,
Омывали ей зрак той водицею, -
И прозрела сестра слепенькая.
Тут все бежали в горенку соседнюю,
Падали в ноги все пред разбойником,
Благодарили за чудо великое.
У разбойника душа смутилася,
Возмутилася ужасом и трепетом.
Творил и он - земной поклон,
Земной поклон перед господом:
"Был я, господи, великим грешником,
Примешь ли ты мое покаяние!"
Тут и кончилась песня недолгая.
Стал разбойник подвижником,
Надел вериги тяжелые,
По всей земле прославился подвигами.
А когда со святыми преставился, -
Мощи его и поныне чудеса творят.

28 августа 1898


ЗАМКНУТЫЕ

Сатирическая поэма

I

Я год провел в старинном и суровом,
Безвестном Городе. От мира оградясь,
Он не хотел дышать ничем живым и новым,
Почти порвав с шумящим миром связь.

Он жил былым, своим воспоминаньем.
Перебирая в грезах быль и сны,
И весь казался обветшалым зданьем,
Каким-то сказочным преданьем .

О днях далекой старины.
Казалось мне: он замкнут безнадежно.
Давила с севера отвесная скала,
Купая груди в облачном просторе,
С востока грань песков, пустыня, стерегла.

А с двух сторон распростиралось море,
Безлюдно, беспощадно, безнадежно.
На пристани не раз, глаза с тоской прилежной
В узоры волн колеблемых вперив,
Следил я, как вставал торжественный прилив,
Как облака неслись - вперед и мимо, мимо...

Но не было вдали ни паруса, ни дыма -
Никто не плыл к забытым берегам...
Лишь абрис острова порой мелькал мне там,
Где явственно заря, когда без солнца светит,
Границу кругозора метит,
Но гасло все в лучах, мне памятно едва,
. Все в благостный простор вбирала синева,
И снова мир был замкнут безнадежно.

Весь Город был овеян тайной лет.
Он был угрюм и дряхл, но горд и строен.
На узких улицах дрожал ослабший свет,
И каждый резкий звук казался там утроен.
В проходах темных, полных тишины,
Неслышно прятались пристанища торговли;
Углами острыми нарушив ход стены,
Кончали дом краснеющие кровли;
Виднелись с улицы в готическую дверь
Огромные и сумрачные сени,
Где вечно нежились сырые тени...

И затворялся вход, ворча, как зверь.
Из серых камней выведены строго,
Являли церкви мощь свободных сил.
В них дух столетий смело воплотил
И веру в гений свой, и веру в бога.
Передавался труд к потомкам от отца,
Но каждый камень, взвешен и размерен,
Ложился в свой черед по замыслу творца.

И линий общий строй был строг и верен,
И каждый малый свод продуман до конца.
В стремленьи ввысь, величественно смелом,
Вершилось здание свободным острием,
И было конченным, и было целым,
Спокойно замкнутым в себе самом.
В музеях запертых, в торжественном покое,
Хранились бережно останки старины:
Одежды, утвари, оружие былое,
Трофеи победительной войны -
То кормы лодок дерзких мореходов,
То кубки с обликом суровых лиц,
Знамена покорявшихся народов
Да клювы неизвестных птиц.
И все в себе былую жизнь таило,
Иных столетий пламенную дрожь.
Как в ветер верило истлевшее ветрило!
Как жаждал мощных рук еще сверкавший нож!..
А все кругом пустынно-глухо было.


II

Я в их церквах бывал, то пышных, то пустынных.
В одних всё статуи, картины и резьба,
Обряд, застывший в пышностях старинных,
Бессмысленно-пустая ворожба!

Над миром скованным гудящий вопль органа,
Зов пастыря - как божий голос - строг,
Вещает он с Синая, из тумана,
Лишь "Dominus vobiscum!" - "с вами бог!"

В других церквах восторг опустошенья,
На черных стенах цифры, ряд страниц;
Молящиеся, в чинном исступленьи,
Кричат псалмы, как стаи хищных птиц.

Но вопль органа вдруг - замрет, как самый камень.
Друг другу повторив, что это лишь обряд,
Они для памяти причастие творят,
И пастырь в сюртуке вещает важно: "Amen".

Я залы посещал ученых заседаний
И слушал с ужасом размерность их речей.
Казалось мне: влекут кумир огромный Знаний
Покорные быки под щелканье бичей.

Глубокой колеей, со стоном, визгом, громом,
Телега тянется - в веках намечен путь, -
Все было в тех речах безжалостно-знакомым,
И в смене скучных слов не изменялась суть.

Однажды ошибясь при выборе дороги,
Они упрямо шли, глядя на свой компас.
И был их труд велик, шаги их были строги,
Но уводил их прочь от цели каждый час!

К художникам входил я в мастерские.
О бедность горькая опустошенных дум!
Искусство! вольная стихия!
Сюда не долетал твой вдохновенный шум!

Художник быть не может не пророком,
И рабство с творчеством согласовать нельзя!
Кто не прошел пустынь в томленьи одиноком,
Не знает, где лежит святой мечты стезя!

В искусстве важен искус строгий.
Прерви души мертвящий плен
И выйди пламенной дорогой
К потоку вечных перемен.

Твоя душа - то ключ бездонный.
Не замыкай истомных уст.
Едва ты встанешь, утоленный,
Как станет мир - и сух и пуст.

Так! сделай жизнь единой дрожью,
Люби и муки до конца,
Упейся истиной и ложью, -
Во имя кисти и резца!

Не будь окован и любовью,
Бросайся в пропасти греха,
Пятнай себя священной кровью, -
Во имя лиры и стиха!

Искусство жаждет самовластья
И души черпает до дна.
Едва душа вздохнет о счастьи, -
Она уже отрешена!


III

А жизнь кругом лилась, как степью льются воды.
Как в зеркале, днем повторялся день,
С покорностью свой круг кончали годы,
С покорностью заря встречала тень.

Случалось в праздник мне, на площадь выйдя рано,
Зайти в собор с толпой нарядных дев.
Они молились там умильно, и органа
Я слушал в их кругу заученный напев.

Случалось вечером, взглянув за занавески,
Всецело выхватить из мирной жизни миг:
Там дремлют старики, там звонок голос детский,
Там в уголке - невеста и жених.

И только изредка над этой сладкой прозой
Вдруг раздавалась песнь ватаги рыбаков,
Идущих улицей, да грохотал угрозой
Далекий смех бесчинных кабаков.

За городом был парк, развесистый и старый,
С руиной замка в глубине.
Туда под вечер приходили пары -
"Я вас люблю" промолвить при луне.

В воскресный летний день весь город ратью чинной
Сходился там - мечтать и отдохнуть.
И восхищались все из года в год руиной,
И ряд за рядом совершали путь.

Им было сладостно в условности давнишней,
Казались сочтены движенья их.
Кругом покой аллей был радостен и тих,
Но в этой тишине я был чужой и лишний.

Я к пристани бежал от оскорбленных лип,
Чтоб сердце вольностью хотя на миг растрогать,
Где с запахом воды сливал свой запах деготь,
Где мачт колеблемых был звучен скрип.

О пристань! я любил твой неумолчный скрип,
Такой же, как в былом, дошедший из столетий, -
И на больших шестах растянутые сети,
И лодки с грузом серебристых рыб.

Любил я моряков нахмуренные взоры
И твердый голос их, иной, чем горожан.
Им душу сберегли свободные просторы,
Их сохранил людьми безлюдный океан.

Там было мне легко. Присевши на бочонок,
Я забывал тюрьму меня обставших дней,
И облака следил, как радостный ребенок,
И волны пели мне всё громче, всё ясней.

И ветер с ними пел; и чайки мне кричали;
Что было вкруг меня, все превращалось в зов...
И раскрывались вновь торжественные дали:
Пути, где граней нет, простор без берегов!


IV

И понял я, что здесь царил кумир единый:
Обычной внешности. Пред искренностью страх
Торжествовал и в храме и в гостиной,
В стихах и вере, в жестах и словах.

Жизнь, подчиненная привычке и условью,
Елеем давности была освящена.
Никто не смел - ни скорбью, ни любовью
Упиться, как вином пылающим, до дна;

Никто не подымал с лица холодной маски,
И каждым взглядом лгал, и прятал каждый крик;
Расчетом и умом все оскверняли ласки
И берегли свой пафос лишь для книг!

От этой пошлости, обдуманной, привычной,
Как жаждал, хоть на час, я вольно отдохнуть!
Но где в глаза живым я мог, живой, взглянуть?
Там, где игорный дом, и там, где дом публичный!

Как пристани во мгле, вы высились, дрма,
И люди знали вновь, отдавшись вашей власти,
Все беспристрастие и купли и найма,
Паденья равенство и откровенность страсти!

Кто дни и месяцы (актеры и рабы!)
Твердили "строгий долг" и "скорбь об идеале",
Преобразясь в огне желаний и борьбы,
То знали ненависть, то чувственно стонали,

То гнулись под рукой Слепой Судьбы!
Когда по городу тени
Протянуты цепью желез-ной,
Ряды безмолвных строений
Оживают, как призрак над бездной.

Загораются странные светы,
Раскрываются двери, как зевы,
И в окнах дрожат силуэты
Под музыку и напевы.

Раскрыты дневные гробницы,
Выходит за трупом труп.
Загораются румянцем лица,
Кровавится бледность губ.

Пышны и ярки одежды,
В волосах алмазный венец.
А вглядись в утомленные вежды,
Ты узнаешь, что пред тобой мертвец.

Но страсть, подчиненная плате,
Хороша в огнях хрусталей;
В притворном ее аромате
Дыханье желанней полей.

И идут, идут в опьяненьи
Отрешиться от жизни на час,
Изведать освобожденье
Под блеском обманных глаз, -
Чтоб в мире, на свой непохожем,
От свободы на миг изнемочь.

Тот мир ничем не тревожим,
Пока полновластна ночь.
Но в тумане улицы длинной
Забелеет тусклый рассвет.

И вдруг все мертво и пустынно,
Ни светов, ни красок нет.
Безобразных, грязных строений
Тают при дне вереницы,
И женщин белые тени,
Как трупы, ложатся в гробницы.


V

И страшная мечта меня в те дни томила:
Что, если Город мой - предвестие веков?
Что, если Пошлость - роковая сила,
И создан человек для рабства и оков?

Что, если Город мой - прообраз, первый, малый,
Того, что некогда жизнь явит в полноте,
Что, если мир, унылый и усталый,
Стоит, как странник запоздалый,
К трясине подойдя, на роковой черте?

И, как кошмарный сон, виденьем беспощадным,
Чудовищем размеренно-громадным,
С стеклянным черепом, покрывшим шар земной,
Грядущий Город-дом являлся предо мной.
Приют земных племен, размеченный по числам,
Обязан жизнию (машина из машин!)

Колесам, блокам, коромыслам,
Предвидел я тебя, земли последний сын!
Предчувствовал я жизнь замкнутых поколений,
Их думы, сжатые познаньем, их мечты,
Мечтам былых веков подвластные, как тени,
Весь ужас переставшей пустоты!

Предчувствовал раба подавленную ярость
И торжествующих многообразный сон,
Всех наших помыслов обманутую старость,
Срок завершившихся времен!

Но нет! Не избежать мучительных падений,
Погибели всех благ, чем мы теперь горды!
Настанет снова бред и крови и сражений,
Вновь разделится мир на вражьих две орды.

Борьба, как ярый вихрь, промчится по вселенной
И в бешенстве сметет, как травы, города,
И будут волки выть над опустелой Сеной,
И стены Тоуэра исчезнут без следа.

Во глубинах души, из тьмы тысячелетий,
Возникнут ужасы и радость бытия,
Народы будут хохотать, как дети,
Как тигры, грызться, жалить, как змея.

И все, что нас гнетет, снесет и свеет время,
Все чувства давние, всю власть заветных слов,
И по земле взойдет неведомое племя,
И будет снова мир таинственен и нов.

В руинах, звавшихся парламентской палатой,
Как будет радостен детей свободных крик,
Как будет весело дробить останки статуй
И складывать костры из бесконечных книг.

Освобождение, восторг великой воли,
Приветствую тебя и славлю из цепей!
Я - узник, раб в тюрьме, но вижу поле, поле...
О солнце! о простор! о высота степей!

1900 - 1901

Ревель, Москва


ИЗ СБОРНИКА "URBI ET ORBI"

[Граду и миру (лат.)]

* * *

По улицам узким, и в шуме, и ночью, в театрах,
в садах я бродил,
И в явственной думе грядущее видя, за жизнью,
за сущим следил.

Я песни слагал вам о счастьи, о страсти, о высях,
границах, путях,
О прежних столицах, о будущей власти,
о всем распростертом во прах.

Спокойные башни, и белые стены,
и пена раздробленных рек,
В восторге всегдашнем, дрожали, внимали стихам,
прозвучавшим навек.

И девы и юноши встали, встречая, венчая меня,
как царя,
И, теням подобно, лилась по ступеням
потоком широким заря.

Довольно, довольно! я вас покидаю! берите и сны и
слова!
Я к новому раю спешу, убегаю, мечта неизменно жива!
Я создал, и отдал, и поднял я молот,
чтоб снова сначала ковать.
Я счастлив и силен, свободен и молод, творю,
чтобы кинуть опять!

Апрель 1901


ЛЕСТНИЦА

Всё каменней ступени,
Всё круче, круче всход.
Желанье достижений
Еще влечет вперед.

Но думы безнадежней
Под пылью долгих лет.
Уверенности прежней
В душе упорной - нет.

Помедлив на мгновенье,
Бросаю взгляд назад:
Как белой цепи звенья -
Ступеней острых ряд.

Ужель в былом ступала
На все нога моя?
Давно ушло начало,
В безбрежности края,

И лестница все круче...
Не оступлюсь ли я,
Чтоб стать звездой падучей
На небе бытия?

Январь 1902

ПОСЛЕДНЕЕ ЖЕЛАНЬЕ

Где я последнее желанье
Осуществлю и утолю?
Найду ль немыслимое знанье,
Которое, таясь, люблю?

Приду ли в скит уединенный,
Горящий главами в лесу,
И в келью бред неутоленный
К ночной лампаде понесу?

Иль в городе, где стены давят,
В часы безумных баррикад,
Когда Мечта и Буйство правят,
Я слиться с жизнью буду рад?

Иль, навсегда приветив книги,
Веков мечтами упоен,
Я вам отдамся, - миги! миги! -
Бездонный, многозвенный сон?

Я разных ратей был союзник,
Носил чужие знамена,
И вот опять, как алчный узник,
Смотрю на волю из окна.

Январь 1902


У СЕБЯ

Так все понятно и знакомо,
Ко всем изгибам глаз привык;
Да, не ошибся я, я - дома:
Цветы обоев, цепи книг...

Я старый пепел не тревожу, -
Здесь был огонь и вот остыл.
Как змей на сброшенную кожу,
Смотрю на то, чем прежде был.

Пусть много гимнов не допето
И не исчерпано блаженств,
Но чую блеск иного света,
Возможность новых совершенств!

Меня зовет к безвестным высям
В горах поющая весна,
А эта груда женских писем
И нежива, и холодна!

Лучей зрачки горят на росах,
Как серебром все залито...
Ты ждешь меня у двери, посох!
Иду! иду! со мной - никто!

1901


ПОБЕГ

И если, страстный, в час заветный,
Заслышу я мой трубный звук...

Tertia Vigilia

Мой трубный зов, ты мной заслышан
Сквозь утомленный, сладкий сон!
Альков, таинственен и пышен,
Нас облегал со всех сторон.
И в этой мгле прошли - не знаю, -
Быть может, годы и века.
И я был странно близок раю,
И жизнь шумела, далека.
Но вздрогнул я, и вдруг воспрянул,
И разорвал кольцо из рук.

Как молния, мне в сердце глянул
Победно возраставший звук.
И сон, который был так долог,
Вдруг кратким стал, как всё во сне.
Я распахнул тяжелый полог
И потонул в палящем дне.

В последний раз взглянул я свыше
В мое высокое окно:
Увидел солнце, небо, крыши
И города морское дно.

И странно мне открылась новой,
В тот полный и мгновенный миг,
Вся жизнь толпы многоголовой,
Заботы вспененный родник.

И я - в слезах, что снова, снова
Душе открылся мир другой,
Бегу от пышного алькова,
Безумный, вольный и нагой!

Август - октябрь 1901


РАБОТА

Здравствуй, тяжкая работа,
Плуг, лопата и кирка!
Освежают капли пота,
Ноет сладостно рука!


Прочь венки, дары царевны,
Упадай порфира с плеч!
Здравствуй, жизни повседневной
Грубо кованная речь!

Я хочу изведать тайны
Жизни мудрой и простой.
Все пути необычайны,
Путь труда, как путь иной.

В час, когда устанет тело
И ночлегом будет хлев, -
Мне под кровлей закоптелой
Что приснится за напев?

Что восстанут за вопросы,
Опьянят что за слова
В час, когда под наши косы
Ляжет влажная трава?

А когда, и в дождь и в холод,
Зазвенит кирка моя,
Буду ль верить, что я молод,
Буду ль знать, что силен я?

Июль 1901


МЕЧТАНИЕ

О, неужели день придет,
И я в слезах и умиленьи
Увижу этот небосвод
Как верный круг уединенья.

Пойду в поля, пойду в леса
И буду там везде один я,
И будут только небеса
Друзьями счастья и унынья!

Мне ненавистна комнат тишь,
Мне тяжело входить под кровлю.
Люблю простор, люблю камыш,
Орла, летящего на ловлю.

Хочу дождя, хочу ветров,
И каждый день - менять жилище!
Упасть бессильным в тяжкий ров,
Среди слепцов бродить, как нищий.

Меж ними, где навис забор,
Я разделю их братский ужин,
А ночью встретит вольный взор
Лишь глубину да сеть жемчужин.

Случайный гость в толпе любой,
Я буду дорог, хоть и странен,
Смешон невольной похвальбой,
Но вечной бодростью желанен.

И женщина - подруга дня -
Ко мне прильнет, дрожа, ревнуя,
Не за стихи любя меня,
А за безумство поцелуя!

1900-1901


ИСКАТЕЛЬ

О прекрасная пустыня!
Прими мя в свою густыню.

Народный стих

Пришел я в крайние пустыни,
Брожу в лесах, где нет путей,
И долго мне не быть отныне
Среди ликующих людей!

За мной - последняя просека,
В грозящей чаще нет следа.
В напевы птиц зов человека
Здесь не врывался никогда.

Что я увижу? Что узнаю?
Как примут тишину мечты?
Как будут радоваться маю,
Встречая странные цветы?

Быть может, на тропах звериных,
В зеленых тайнах одичав,
Навек останусь я в лощинах
Впивать дыханье жгучих трав.

Быть может, заблудясь, устану,
Умру в траве под шелест змей,
И долго через ту поляну
Не перевьется след ничей.

А может, верен путь, и вскоре
Настанет невозможный час,
И минет лес - и глянет море
В глаза мне миллионом глаз.

30 сентября 1902


НИТЬ АРИАДНЫ

Вперяю взор, бессильно жадный:
Везде кругом сырая мгла.
Каким путем нить Ариадны
Меня до бездны довела?

Я помню сходы и проходы,
И зал круги, и лестниц винт,
Из мира солнца и свободы
Вступил я, дерзкий, в лабиринт.

В руках я нес клубок царевны,
Я шел и пел; тянулась нить.
Я счастлив был, что жар полдневный
В подземной тьме могу избыть.

И, видев странные чертоги
И посмотрев на чудеса,
Я повернул на полдороге,
Чтоб выйти вновь под небеса,

Чтоб после тайн безлюдной ночи
Меня ласкала синева,
Чтоб целовать подругу в очи,
Прочтя заветные слова...

И долго я бежал по нити
И ждал: пахнет весна и свет.
Но воздух был все ядовитей
И гуще тьма... Вдруг нити - нет.

И я один в беззвучном зале.
Мой факел пальцы мне обжег.
Завесой сумерки упали.
В бездонном мраке нет дорог.

Я, путешественник случайный,
На подвиг трудный обречен.
Мстит лабиринт! Святые тайны
Не выдает пришельцам он.

28 октября 1902


БЛУДНЫЙ СЫН

Так отрок Библии, безумный расточитель...

Пушкин

Ужели, перешедши реки,
Завижу я мой отчий дом
И упаду, как отрок некий,
Повергнут скорбью и стыдом!

Я уходил, исполнен веры,
Как лучник опытный на лов,
Мне снились тирские гетеры
И сонм сидонских мудрецов.

И вот, чтб грезилось, все было:
Я видел все, всего достиг.
И сердце жгучих ласк вкусило,
И ум речей, мудрее книг.

Но, расточив свои богатства
И кубки всех отрав испив,
Как вор, свершивший святотатство,
Бежал я в мир лесов и нив,

Я одиночество, как благо,
Приветствовал в ночной тиши,
И трав серебряная влага
Была бальзамом для души.

И вдруг таким недостижимым
Представился мне дом родной,
С его всходящим тихо дымом
Над высыхающей рекой!

Где в годы ласкового детства
Святыней чувств владел и я, -
Мной расточенное наследство
На ярком пире бытия!

О, если б было вновь возможно
На мир лицом к лицу взглянуть
И безраздумно, бестревожно
В мгновеньях жизни потонуть!

Ноябрь 1902 - январь 1903


У ЗЕМЛИ

Я б хотел забыться и заснуть.
Лермонтов
Помоги мне, мать-земля!
С тишиной меня сосватай!

Глыбы черные деля,
Я стучусь к тебе лопатой.
Ты всему живому - мать,
Ты всему живому - сваха!

Перстень свадебный сыскать
Помоги мне в комьях праха!
Мать, мольбу мою услышь,
Осчастливь последним браком!

Ты венчаешь с ветром тишь,
Луг с росой, зарю со мраком.
Помоги сыскать кольцо!..
Я об нем без слез тоскую

И, упав, твое лицо
В губы черные целую.
Я тебя чуждался, мать,
На асфальтах, на гранитах...

Хорошо мне здесь лежать
На грядах, недавно взрытых.
Я - твой сын, я тоже - прах,
Я, как ты, - звено созданий.
Так откуда - страсть, и страх,
И бессонный бред исканий?

В синеве плывет весна,
Ветер вольно носит шумы...
Где ты, дева-тишина,
Жизнь без жажды и без думы?..

Помоги мне, мать! К тебе
Я стучусь с последней силой!
Или ты, в ответ мольбе,
Обручишь меня - с могилой?

1902


В ОТВЕТ

П. П. Перцову

Довольно, пахарь терпеливый,
Я плуг тяжелый свой водил.

А. Хомяков


Еще я долго поброжу
По бороздам земного луга,
Еще не скоро отрешу
Вола усталого - от плуга.

Вперед, мечта, мой верный вол!
Неволей, если не охотой!
Я близ тебя, мой кнут тяжел,
Я сам тружусь, и ты работай!

Нельзя нам мига отдохнуть,
Взрывай земли сухие глыбы!
Недолог день, но длинен путь,
Веди, веди свои изгибы!

Уж полдень. Жар палит сильней.
Н,е скоро тень над нами ляжет.
Пустынен кругозор полей.
"Бог помочь!" - нам никто не скажет.

А помнишь, как пускались мы
Весенним, свежим утром в поле
И думали до сладкой тьмы
С другими рядом петь на воле?

Забудь об утренней росе,
Не думай о ночном покое!
Иди по знойной полосе,
Мой верный вол, - нас только двое!

Нам кем-то высшим подвиг дан,
И спросит властно он отчета.
Трудись, пока не лег туман,
Смотри: лишь начата работа!

А в час, когда нам темнота
Закроет все пределы круга,
Не я, а тот, другой, - мечта, -
Сам отрешит тебя от плуга!

24 августа 1902


ФАБРИЧНАЯ

Есть улица в нашей столице,
Есть домик, и в домике том
Ты пятую ночь в огневице
Лежишь на одре роковом.

И каждую ночь регулярно
Я здесь под окошком стою,
И сердце мое благодарно,
Что видит лампадку твою.

Ах, если б ты чуяла, знала,
Чье сердце стучит у окна!
Ах, если б в бреду угадала,
Чья тень поминутно видна!

Не снятся ль тебе наши встречи
На улице, в жуткий мороз,
Иль наши любовные речи,
И ласки, и ласки до слез?

Твой муж, задремавши на стуле,
Проспит, что ты шепчешь а бреду;
А я до зари караулю
И только при солнце уйду.

Мне вечером дворники скажут,
Что ты поутру отошла,
И молча в окошко укажут
Тебя посредине стола.

Войти я к тебе не посмею,
Но, земный поклон положив,
Пойду из столицы в Расею
Рыдать на раздолий нив.

Я в камнях промучился долго,
И в них загубил я свой век.
Прими меня, матушка-Волга,
Царица великая рек.

28 июня 1901


РАБ

Я - раб, и был рабом покорным
Прекраснейшей из всех цариц.
Пред взором, пламенным и черным,
Я молча повергался ниц.

Я лобызал следы сандалий
На влажном утреннем песке.
Меня мечтанья опьяняли,
Когда царица шла к реке.

И раз - мой взор, сухой и страстный,
Я удержать в пыли не мог,
И он скользнул к лицу прекрасной
И очи бегло ей обжег...

И вздрогнула она от гнева,
Казнь - оскорбителям святынь!
И вдаль пошла - среди напева
За ней толпившихся рабынь.

И в ту же ночь я был прикован
У ложа царского, как пес.
И весь дрожал я, очарован
Предчувствием безвестных грез.

Она вошла стопой неспешной,
Как только жрицы входят в храм,
Такой прекрасной и безгрешной,
Что было тягостно очам.

И падали ее одежды
До ткани, бывшей на груди...
И в ужасе сомкнул я вежды...
Но голос мне шепнул: гляди!

И юноша скользнул к постели.
Она, покорная, ждала...
Лампад светильни прошипели,
Настала тишина и мгла.

И было все на бред похоже!
Я был свидетель чар ночных,
Всего, что тайно кроет ложе,
Их содроганий, стонов их.

Я утром увидал их - рядом!
Еще дрожащих в смене грез!
И вплоть до дня впивался взглядом, -
Прикован к ложу их, как пес.

Вот сослан я в каменоломню,
Дроблю гранит, стирая кровь.
Но эту ночь я помню! помню!
О, если б пережить все - вновь!

Ноябрь 1900


ПОМПЕЯНКА

"Мне первым мужем был купец богатый,
Вторым поэт, а третьим жалкий мим,
Четвертым консул, ныне евнух пятый,
Но кесарь сам меня сосватал с ним.

Меня любил империи владыка,
Но мне был люб один нубийский раб,
Не жду над гробом: "casta et pudica" 1,
Для многих пояс мой был слишком слаб.

Но ты, мой друг, мизиец мой стыдливый!
Навек, навек тебе я предана.
Не верь, дитя, что женщины все лживы:
Меж ними верная нашлась одна!"

Так говорила, не дыша, бледнея,
Матрона Лидия, как в смутном сне,
Забыв, что вся взволнована Помпея,
Что над Везувием лазурь в огне.

Когда ж без сил любовники застыли
И покорил их необорный сон,
На город пали груды серой пыли,
И город был под пеплом погребен.

Века прошли; и, как из алчной пасти,
Мы вырвали былое из земли.
И двое тел, как знак бессмертной страсти,
Нетленными в объятиях нашли.

Поставьте выше памятник священный,
Живое изваянье вечных тел,
Чтоб память не угасла во вселенной
О страсти, перешедшей за предел!

1 чистая и целомудренная (лат.).

17 сентября 1901


L'ENN'UI DE VIVRE...

[Скука жизни... (франц.)]

Я жить устал среди людей и в днях,
Устал от смены дум, желаний, вкусов,
От смены истин, смены рифм в стихах.
Желал бы я не быть "Валерий Брюсов".

Не пред людьми - от них уйти легко, -
Но пред собой, перед своим сознаньем, -
Уже в былое цепь уходит далеко,
Которую зовут воспоминаньем.

Склонясь, иду вперед, растущий груз влача:
Дней, лет, имен, восторгов и падений.
Со мной мои стихи бегут, крича,
Грозят мне замыслов недовершенных тени,

Слепят глаза сверканья без числа
(Слова из книг, истлевших в сердце-склепе),
И женщин жадные тела
Цепляются за звенья цепи.

О, да! вас, женщины, к себе воззвал я сам
От ложа душного, из келий, с перепутий,
И отдавались мы вдвоем одной минуте,
И вместе мчало нас теченье по камням.

Вы скованы со мной небесным, высшим браком,
Как с морем воды впавших рек,
Своим я вас отметил знаком,
Я отдал душу вам - на миг, и тем навек.

Иные умерли, иные изменили,
Но все со мной, куда бы я ни шел.
И я влеку по дням, клонясь как вол,
Изнемогая от усилий,
Могильного креста тяжелый пьедестал:
Живую груду тел, которые ласкал,
Которые меня ласкали и томили.

И думы... Сколько их, в одеждах золотых,
Заветных дум, лелеянных с любовью,
Принявших плоть и оживленных кровью!..

Я обречен вести всю бесконечность их.
Есть думы тайные - и снова в детской дрожи,
Закрыв лицо, я падаю во прах...

Есть думы светлые, как ангел божий,
Затерянные мной в холодных днях.
Есть думы гордые - мои исканья бога, -
Но оскверненные притворством и игрой,
Есть думы-женщины, глядящие так строго,
Есть думы-карлики с изогнутой спиной...

Куда б я ни бежал истоптанной дорогой,
Они летят, бегут, ползут - за мной!
А книги. ...Чистые источники услады,
В которых отражен родной и близкий лик, -
Учитель, друг, желанный враг, двойник -
Я в вас обрел все сладости и яды!

Вы были голубем в плывущий мой ковчег
И принесли мне весть, как древле Ною,
Что ждет меня земля, под пальмами ночлег,
Что свой алтарь на камнях я построю...

С какою жадностью, как тесно я приник
К стоцветным стеклам, к окнам вещих книг,
И увидал сквозь них просторы и сиянья,
Лучей и форм безвестных сочетанья,
Услышал странные, родные имена...

И годы я стоял, безумный, у окна!
Любуясь солнцами, моя душа ослепла,
Лучи ее прожгли до глубины, до дна,
И все мои мечты распались горстью пепла.

О, если б все забыть, быть вольным, одиноким,
В торжественной тиши раскинутых полей,
Идти своим путем, бесцельным и широким,
Без будущих и прошлых дней.

Срывать цветы, мгновенные, как маки,
Впивать лучи, как первую любовь,
Упасть, и умереть, и утонуть во мраке,
Без горькой радости воскреснуть вновь и вновь!

1902


НАВЕТ ILLA IN ALVO

[Она имеет во чреве (лат.)]

Ее движенья непроворны,
Она ступает тяжело,
Неся сосуд нерукотворный,
В который небо снизошло.

Святому таинству причастна
И той причастностью горда,
Она по-новому прекрасна,
Вне вожделений, вне стыда.

В ночь наслажденья, в миг объятья,
Когда душа была пьяна,
Свершилась истина зачатья,
О чем не ведала она!

В изнеможеньи и в истоме
Она спала без грез, без сил,
Но, как в эфирном водоеме,
В ней целый мир уже почил.

Ты знал ее меж содроганий
И думал, что она твоя...
И вот она с безвестной грани
Приносит тайну бытия!

Когда мужчина встал от роковой постели,
Он отрывает вдруг себя от чар ночных,
Дневные яркости на нем отяготели,
И он бежит в огне - лучей дневных.

Как пахарь бросил он зиждительное семя,
Он снова жаждет дня, чтоб снова изнемочь, -
Ее ж из рук своих освобождает Время,
На много месяцев владеет ею Ночь!

Ночь - Тайна - Мрак - Неведомое - Чудо,
Нам непонятное, что приняла она...
Была любовь и миг, иль только трепет блуда, -
И вновь вселенная в душе воплощена!

Ребекка! Лия! мать! с любовью или злобой
Сокрытый плод нося, ты служишь, как раба,
Но труд ответственный дала тебе судьба:
Ты охраняешь мир таинственной утробой.

В ней сберегаешь ты прошедшие века,
Которые преемственностью живы,
Лелеешь юности красивые порывы
И мудрое молчанье старика.

Пространство, время, мысль - вмещаешь дважды ты,
Вмещаешь и даешь им новое теченье:
Ты, женщина, ценой деторожденья
Удерживаешь нас у грани темноты!

Неси, о мать, свой плод! внемли глубокой дрожи,
Таи дитя, оберегай, питай
И после, в срочный час, припав на ложе,
Яви земле опять воскресший май!

Свершилось, Сон недавний явен,
Миг вожделенья воплощен:
С тобой твой сын пред богом равен,
Как ты сама - бессмертен он!

Что была свято, что преступно,
Что соблазняло мысль твою,
Ему открыто и доступно,
И он как первенец в раю.

Чтб пережито - не вернется,
Берем мы миги, их губя!
Ему же солнце улыбнется
Лучом, погасшим для тебя!

И снова будут чисты розы,
И первой первая любовь!
Людьми изведанные грезы
Неведомыми станут вновь.

И кто-то, сладкий яд объятья
Вдохнув с дыханьем темноты
(Быть может, также в час зачатья),
В его руках уснет, как ты!

Иди походкой непоспешной,
Неси священный свой сосуд,
В преддверьи каждой ночи грешной
Два ангела с мечами ждут.

Спадут, как легкие одежды,
Мгновенья радостей ночных.
Иные, строгие надежды
Откроются за тканью их.

Она покров заветной тайны,
Сокрытой в явности веков,
Но неземной, необычайный,
Огнем пронизанный покров.

Прими его, покрой главу им,
И в сумраке его молись,
И верь под страстным поцелуем,
Что в небе глубь и в бездне высь!

Июль 1902


ПАРИЖ

И я к тебе пришел, о город многоликий,
К просторам площадей, в открытые дворцы;
Я полюбил твой шум, все уличные крики:
Напев газетчиков, бичи и бубенцы;

Я полюбил твой мир, как сон, многообразный
И вечно дышащий, мучительно-живой...
Твоя стихия - жизнь, лишь в ней твои соблазны,
Ты на меня дохнул - и я навеки твой.

Порой казался мне ты беспощадно старым,
Но чаще ликовал, как резвое дитя.
В вечерний, тихий час по меркнущим бульварам
Меж окон блещущих людской поток катя.

Сверкали фонари, окутанные пряжей
Каштанов царственных; бросали свой призыв
Огни ночных реклам; летели экипажи,
И рос, и бурно рос глухой, людской прилив.

И эти тысячи и тысячи прохожих
Я сознавал волной, текущей в новый век.
И жадно я следил теченье вольных рек,
Сам - капелька на дне в их каменистых ложах,

А ты стоял во мгле - могучим, как судьба,
Колоссом, давящим бесчисленные рати...
Но не скудел пеан моих безумных братии,
И Города с Людьми не падала борьба...

Когда же, утомлен виденьями и светом,
Искал приюта я - меня манил собор,
Давно прославленный торжественным поэтом...
Как сладко здесь мечтал мой воспаленный взор,
Как были сладки мне узорчатые стекла,
Розетки в вышине - сплетенья звезд и лиц.

За ними суета невольно гасла, блекла,
Пред вечностью душа распростиралась ниц...
Забыв напев псалмов и тихий стон органа,
Я видел только свет, святой калейдоскоп,
Лишь краски и цвета сияли из тумана...

Была иль будет жизнь? и колыбель? и гроб?
И начинал мираж вращаться вкруг, сменяя
Все краски радуги, все отблески огней.

И краски были мир. В глубоких безднах рая
Не эти ль образы, века, не утомляя,
Ласкают взор ликующих теней?

А там, за Сеной, был еще приют священный.
Кругообразный храм и в бездне саркофаг,
Где, отделен от всех, спит император пленный, -
Суровый наш пророк и роковой наш враг!

Сквозь окна льется свет, то золотой, то синий,
Неяркий, слабый свет, таинственный, как мгла.
Прозрачным знаменем дрожит он над святыней,
Сливаясь с веяньем орлиного крыла!

Чем дольше здесь стоишь, тем все кругом безгласней,
Но в жуткой тишине растет беззвучный гром,
И оживает все, что было детской басней,
И с невозможностью стоишь к лицу лицом!

Он веком властвовал, как парусом матросы,
Он миллионам душ указывал их смерть;
И сжали вдруг его стеной тюрьмы утесы,
Как кровля, налегла расплавленная твердь.

Заснул он во дворце - и взор открыл в темнице,
И умер, не поняв, прошел ли страшный сон...
Иль он не миновал? ты грезишь, что в гробнице?

И вдруг войдешь сюда - с жезлом и в багрянице, -
И пред тобой падем мы ниц, Наполеон!
И эти крайности! - все буйство жизни нашей,
Средневековый мир, величье страшных дней, -
Париж, ты съединил в своей священной чаше,
Готовя страшный яд из цесен и идей!

Ты человечества - Мальстрем. Напрасно люди
Мечтают от твоих влияний ускользнуть!
Ты должен все смешать в чудовищном сосуде.
Блестит его резьба, незримо тает муть.

Ты властно всех берешь в зубчатые колеса,
И мелешь души всех, и веешь легкий прах.
А слезы вечности кропят его, как росы...

И ты стоишь, Париж, как мельница, в веках!
В тебе возможности, в тебе есть дух движенья,
Ты вольно окрылен, и вольных крыльев тень
Ложится и теперь на наши поколенья,

И стать великим днем здесь может каждый день.
Плотины баррикад вонзал ты смело в стены,
И замыкал поток мятущихся времен,
И раздроблял его в красивых брызгах пены.

Он дальше убегал, разбит, преображен.
Вторгались варвары в твой сжатый круг, крушили
Заветные углы твоих святых дворцов,
Но был не властен меч над тайной вечной были:

Как феникс, ты взлетал из дыма, жив и нов.
Париж не весь в домах, и в том иль в этом лике:
Он часть истории, идея, сказка, бред.
Свое бессмертие ты понял, о великий,
И бреду твоему исчезновенья - нет!

1903


Париж

МИР

Я помню этот мир, утраченный мной с детства,
Как сон непонятый и прерванный, как бред...
Я берегу его - единое наследство
Мной пережитых и забытых лет.

Я помню формы, звуки, запах... О! и запах!
Амберы темные, огромные кули,
Подвалы под полом, в грудях земли,
Со сходами, припрятанными в трапах,
Картинки в рамочках на выцветшей стене,
Старинные скамьи и прочные конторки,
Сквозь пыльное окно какой-то свет незоркий,
Лежащий без теней в ленивой тишине,
И запах надо всем, нежалящие когти
Вонзающий в мечты, в желанья, в речь, во все!

Быть может, выросший в веревках или дегте,
Иль вползший, как змея, в безлюдное жилье,
Но царствующий здесь над всем житейским складом,
Проникший все насквозь, держащий все в себе!
О, позабытый мир! и я дышал тем ядом,
И я причастен был твоей судьбе!

Я помню: за окном, за дверью с хриплым блоком
Был плоский и глухой, всегда нечистый двор.
Стеной и вывеской кончался кругозор
(Порой закат блестел на куполе далеком).

И этот старый двор всегда был пуст и тих,
Как заводь сорная, вся в камышах и тине...
Мелькнет монахиня... Купец в поддевке синей...
Поспешно пробегут два юрких половых...

И снова душный сон всех звуков, красок, линий.
Когда въезжал сюда телег тяжелый ряд,
С самоуверенным и беспощадным скрипом, -
И дюжим лошадям, и безобразным кипам,
И громким окрикам сам двор казался рад.

Шумели молодцы, стуча вскрывались люки,
Мелькали руки, пахло кумачом...
Но проходил тот час, вновь умирали звуки,
Двор застывал во сне, привычном и немом...
А под вечер опять мелькали половые,
Лениво унося порожние судки...

Но поздно... Главы гаснут золотые.
Углы - приют теней - темны и глубоки.
Уже давно вся жизнь влачится неисправней,
Мигают лампы, пахнет керосин...

И скоро вынесут на волю, к окнам, ставни,
И пропоет замок, и дом заснет - один.
Я помню этот мир. И сам я в этом мире
Когда-то был как свой, сливался с ним в одно.

Я мальчиком глядел в то пыльное окно,
У сумрачных весов играл в большие гири
И лазил по мешкам в сараях, где темно.

Мечтанья детские в те дни уже светлели;
Мне снились: рощи пальм, безвестный океан,
И тайны полюсов, и бездны подземелий,
И дерзкие пути междупланетных стран.

Но дряхлый, ветхий мир на все мои химеры
Улыбкой отвечал, как ласковый старик.
И тихо надо мной - ребенком - ник,
Громадный, неподвижный, серый.

И что-то было в нем родны