... Как угодно.
Глафира Фирсовна. Ну, что ваш плезир-то?
Михевна. Как, матушка, изволили сказать? Не дослышала я...
Глафира Фирсовна. Ну, как его поучтивей-то назвать? Победитель-то, друг-то милый?
Михевна. Не понять мне разговору вашего, слова-то больно мудреные.
Глафира Фирсовна. Ты дуру разыгрываешь аль стыдишься меня? Так я не барышня. Поживешь с мое-то, да в бедности, так стыдочек-то всякий забудешь, ты уж в этом не сомневайся. Я про Вадима Григорьича тебя спрашиваю...
Михевна (приложив руку к щеке). Ох, матушка, ох!
Глафира Фирсовна. Что заохала?
Михевна. Да стыдно очень. Да как же вы узнали? А я думала, что про это никому не известно...
Глафира Фирсовна. Как узнала? Имя его ты сама сейчас сказала мне, Вадимом Григорьичем окликнула.
Михевна. Эка я глупая.
Глафира Фирсовна. Да, кроме того, я и от людей слышала, что она в приятеля своего много денег проживает... Правда, что ли?
Михевна. Верного я не знаю; а как, чай, не проживать; чего она для него пожалеет!
Глафира Фирсовна. То-то муж-то ее, покойник, догадлив был, чувствовало его сердце, что вдове деньги понадобятся, и оставил вам миллион.
Михевна. Ну, какой, матушка, миллион! Много меньше.
Глафира Фирсовна. Ну, уж это у меня счет такой, я все на миллионы считаю: у меня, что больше тысячи, то и миллион. Сколько в миллионе денег, я и сама не знаю, а говорю так, потому что это слово в моду пошло. Прежде, Михевна, богачей-то тысячниками звали, а теперь уж все сплошь миллионщики пошли. Нынче скажи-ка про хорошего купца, что он обанкрутился тысяч на пятьдесят, так он обидится, пожалуй, а говори прямо на миллион либо два, - вот это верно будет... Прежде и пропажи-то были маленькие, а нынче вон в банке одном семи миллионов недосчитались...
|
