В день своего появления на свет он уже, что называется, вышел в тираж. Есть страны, где люди доживают до глубокой старости: в Нейи-сюр-Сен стариками рождаются...
Гегелева апофтегма **** достигает своей истинной формы и принимает такой вид: логическое эвольвирует ***** в природу, а приро..
У Софи сегодня урок музыки. Но я всегда считала Стюарта и Оливера противоположными полюсами чего-то... взросления пожалуй. Стюарт думал, что повзрослеть значит заня..
Пятьдесят лет назад торговая часть Москвы, ее "город", еще сохраняла свой старинный характер, тот, вероятно, какой имела она и "до француза". Там, где теперь узкие переулки обставлены величественными зданиями "из стали и стекла", где непрерывными рядами, заполняя весь проезд, тянутся рессорные подводы, извозчики на резиновых шинах и автомобили, где сквозь зеркальные окна видны одетые по последней моде солидные служащие больших "торговых домов", - полвека назад, в низеньких, местама одноэтажных, домишках и на бессчетных проходных дворах ютились полутемные "лавки" и "амбары", у дверей которых останавливались жалкие московские "ваньки" и первобытные "полки", а в глубине которых дюжие "молодцы" или "ребята" в картузах и поддевках поджидали покупателей, как охотники зверя. По большей части купцы, торговавшие "в городе", делали в год оборот на сотни тысяч, но продолжали жить "по старине", довольствуясь сырыми и грязными помещениями, держа своих приказчиков в "черном теле" и охотно посещая привычные душные трактиры с любимыми хриплыми "машинами". Допустить какое-нибудь новшество, хотя бы только переменить закопченную, потемневшую вывеску, хозяевам казалось делом опасным: как бы от того не произошла заминка в торговле и не сократились барыши. Все же в те часы, когда торговля шла полным ходом, вся местность между Белой стеной и Москвой-рекой имела вид оживления величайшего. На Никольской, Ильинке, Варварке, в переулках, соединяющих эти улицы, на Старой площади, в рядах - движение, шум, говор не прекращались ни на минуту. Тянулись тяжело нагруженные возы; суетился и толкался всякий люд; рабочие тащили кули и ящики; возчики, ругаясь немилосердно, нагружали и разгружали полки; разносчики с лотками выкрикивали свои товары; хлопали двери менял; из лавок в трактиры шныряли мальчишки то с чайниками, то с судками; степенно проходили, все в черном, монашенки, собирающие "на обитель" и "на построение храма"; мелькали какие-то странные личности в поношенном пальто, пробирающиеся к знакомому "степенству" - посидеть в тепле, выпить стакан чаю и, при удаче, выклянчить "трешницу" или хоть "рубль-целковый". Сцены ежемшгутно менялись, как фигуры в калейдоскопе. Брань ломовиков, звонкие крики торгующих вразнос, ропот тысячи голосов, грохот тяжелых колес по скверной мостовой, какой-то скрип, какой-то стук, треск, лязг, визг - все смешивалось в непрерывный гул, который, если бы его услышать издалека, должен был напоминать жужжание огромного улья.
