За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
Что вы! С ума сошли? Буланов (обидясь). Ах!! Извините! Что вы такой герцогиней смотрите, красавица вы моя? Аксюша (почти сквозь слезы)...
Как модный тенор на свидании фальцетом напевает арийки,- что делать тенору, как не петь? -я фальцетом писал бы картины, сверкал глазами, вдохновлялся и..
Пятьдесят лет назад торговая часть Москвы, ее "город", еще сохраняла свой старинный характер, тот, вероятно, какой имела она и "до француза". Там, где теперь узкие переулки обставлены величественными зданиями "из стали и стекла", где непрерывными рядами, заполняя весь проезд, тянутся рессорные подводы, извозчики на резиновых шинах и автомобили, где сквозь зеркальные окна видны одетые по последней моде солидные служащие больших "торговых домов", - полвека назад, в низеньких, местама одноэтажных, домишках и на бессчетных проходных дворах ютились полутемные "лавки" и "амбары", у дверей которых останавливались жалкие московские "ваньки" и первобытные "полки", а в глубине которых дюжие "молодцы" или "ребята" в картузах и поддевках поджидали покупателей, как охотники зверя. По большей части купцы, торговавшие "в городе", делали в год оборот на сотни тысяч, но продолжали жить "по старине", довольствуясь сырыми и грязными помещениями, держа своих приказчиков в "черном теле" и охотно посещая привычные душные трактиры с любимыми хриплыми "машинами". Допустить какое-нибудь новшество, хотя бы только переменить закопченную, потемневшую вывеску, хозяевам казалось делом опасным: как бы от того не произошла заминка в торговле и не сократились барыши. Все же в те часы, когда торговля шла полным ходом, вся местность между Белой стеной и Москвой-рекой имела вид оживления величайшего. На Никольской, Ильинке, Варварке, в переулках, соединяющих эти улицы, на Старой площади, в рядах - движение, шум, говор не прекращались ни на минуту. Тянулись тяжело нагруженные возы; суетился и толкался всякий люд; рабочие тащили кули и ящики; возчики, ругаясь немилосердно, нагружали и разгружали полки; разносчики с лотками выкрикивали свои товары; хлопали двери менял; из лавок в трактиры шныряли мальчишки то с чайниками, то с судками; степенно проходили, все в черном, монашенки, собирающие "на обитель" и "на построение храма"; мелькали какие-то странные личности в поношенном пальто, пробирающиеся к знакомому "степенству" - посидеть в тепле, выпить стакан чаю и, при удаче, выклянчить "трешницу" или хоть "рубль-целковый". Сцены ежемшгутно менялись, как фигуры в калейдоскопе. Брань ломовиков, звонкие крики торгующих вразнос, ропот тысячи голосов, грохот тяжелых колес по скверной мостовой, какой-то скрип, какой-то стук, треск, лязг, визг - все смешивалось в непрерывный гул, который, если бы его услышать издалека, должен был напоминать жужжание огромного улья.
"Великий Дух, благодарю Тебя за лик человеческий, Тобою данный мне".
Вот какова должна была быть молитва великого Гете во всю жизнь его. У нас разбивают этот данный человеку лик совершенно просто и без всяких этих немецких фокусов, а с Медведицами, не только с Большой, да и с Малой-то, никто не вздумает попрощаться, а и вздумает, так не станет: очень уж это ему стыдно будет.
- О чем это вы заговорили? - спросит меня удивленный читатель.
- Я хотел было написать предисловие, потому что нельзя же совсем без предисловия.
- В таком случае лучше объясните ваше направление, ваши убеждения, объясните: что вы за человек и как осмелились объявить "Дневник писателя"?
Но это очень трудно, и я вижу, что я не мастер писать предисловия. Предисловие, может быть, так же трудно написать, как и письмо. Что же до либерализма (вместо слова "направление" я уже прямо буду употреблять слово: "либерализм"), что до либерализма, то всем известный Незнакомец, в одном из недавних фельетонов своих, говоря о том, как встретила пресса наша новый 1876 год, упоминает, между прочим, не без едкости, что все обошлось достаточно либерально. Я рад, что он проявил тут едкость. Действительно, либерализм наш обратился в последнее время повсеместно - или в ремесло или в дурную привычку. То есть сама по себе это была бы вовсе не дурная привычка, но у нас всё это как-то так устроилось. И даже странно: либерализм наш, казалось бы, принадлежит к разряду успокоенных либерализмов; успокоенных и успокоившихся, что, по-моему, очень уж скверно, ибо квиетизм всего бы меньше, кажется, мог ладить с либерализмом. И что же, несмотря на такой покой, повсеместно являются несомненные признаки, что в обществе нашем мало-помалу совершенно исчезает понимание о том, что либерально, а что вовсе нет, и в этом смысле начинают сильно сбиваться; есть примеры даже чрезвычайных случаев сбивчивости. Короче, либералы наши, вместо того чтоб стать свободнее, связали себя либерализмом как веревками, а потому и я, пользуясь сим любопытным случаем, о подробностях либерализма моего умолчу...
