Потом на Севере чуть просветлело, И всматривался, вслушивался я, Но трудно было различить виденья. И вдруг опять ужасный гром потряс И твердь и землю; снова заблистали И молнии, и зарево пожаров; Опять народы, всех концов земли, Где Запад, где Восток, где Юг, где Север Сошлись в безмерной сечи боевой; И вкруг главы священной Арарата Кровь потекла и зазвенела медь... И смерть восстала в яростном обличье, Главой касаясь тверди, и гласила, Что день - ее! И содрогался мир В невиданном дотоль землетрясенье. Провалы разверзались, поглощая Людей, народы, царства и царей!
*Царь. *А мой народ?
*Еврей.* Я ничего не видел.
*Царь.* Что мой народ?
*Еврей.* Царь, не страшился я Тебе всю правду говорить открыто. Не побоялся б до конца сказать, Но вдруг виденья прекратились.
*Царь.* Лжешь!
*Еврей. *Глашатай Бога лгать не может, Царь Последнее, что мог я видеть, было Внезапное во мраке озаренье, Свет просиял, и был мне внятен глас: "Лежащие в гробах да выйдут к солнцу!" И тут же пал я, ужасом объят.
*Царь. *Но дальше!
*Еврей.* Дальше ничего увидеть Не мог я, Царь! Довольно. Отпусти Меня. Я все сказал, что мне позволил Глаголящий через мои уста.
*Спарапет. *Царь, погляди, он весь расслаб от бреда. За эти россказни ему сто палок Довольно дать.
*Царь. *Нет, тысячу статеров Я обещал. Что Царь сказал, то свято. Иди, Еврей, но больше никогда Мне на глаза не попадайся! Горе, Кто моему народу предречет Судьбу такую! О, родной народ! Молю богов, - да будешь ты счастливей!
... И взмолвил Елеся: "Не прогневайся, поп Ероха, пешком идти доброму молодцу плохо: за борзыми конями не угоняешься, а только упреешь да умаешься". И взнуздал Елеся попову клячонку, сел на нее, едет да погоняет, да песенки попевает; и выехал он на чистое поле, на широкое раздолье; трюх да трюх, скачет на волю божью куда глаза глядят. Взял он из дому пук веревок, чтобы стреножить хозяйских коней, коли отыщет; и те веревки повесил он себе на шею, топор заткнул за пояс, а косу перекинул через плечо. И вот едет да погоняет, да песенки попевает; и наехал он на такое место, откуда три дороги разбегались в три разные стороны: одна шла направо, другая налево, а третья посредине. И взяло раздумье доброго молодца: по какой путь-дороге ему пуститься? Думал, думал - и пустился по средней; едет да погоняет, да песенки попевает. Вот навстречу ему скачет и пылит, инда небо коптит басурман Калга Татарской; крикнул-гаркнул молодецким покриком: "Прочь с дороги, мужичишка серый! не то - у меня коротка расправа: хвачу тебя слева да справа, так и дух вон, и башка долой". И возговорил ему Елеся: "В поле съезжаются, родом не считаются. Коли ты богатырь, а не мыльный пузырь, так выходи со мной переведаться и силами померяться". И крикнул-гаркнул басурман Калга Татарской: "Ох ты серый мужичишка, глупый твой умишка! Когда такие дива бывали, чтоб крестьяне богатырей на бой вызывали? Да я тебя и саблей не уважу, одной нагайкой слажу". А Елеся ему на то ответил: "Ах ты неразумная бритая башка татарская! Идти на рать - не песню орать: хвались тогда, как сможешь; а бог даст, и сам буйную голову положишь". И взбесился сердитый Калга-богатырь, бровью моргнул, усом шевельнул и саблей взмахнул; а Елеся перекрестился, с клячонки на землю спустился, к басурману подскочил, косою по шее хватил, словно былинку скосил; и пал богатырь Калга на сыру-землю как овсяный сноп, а Елеся его как липку облупил и белое его тело под кустом схоронил; сам в басурманово платье оделся и на борзом калгином коне уселся; едет да погоняет, да песенки попевает...
