к "оправданию Промысла"; он учит, что в нашей жизни лишь тот "невредим", кто пятой оперся "на живую веру"; он пишет молитву, в которой молит Бога подать ему силы на его "строгий рай"; наконец, в одном из последних стихотворений, написанных во время переезда из Марселя в Неаполь, многозначительно замечает: "Много мятежных решил я вопросов, прежде чем руки марсельских матросов подняли якорь, надежды символ". Однако нам не пришлось узнать, чем разрешилось бы для Б. это "последнее вихревращенье" дум и чувств: неожиданная смерть не дала ему довершить полного развития его поэзии. Что касается формы стихов Б., то, при всем совершенстве отделки, она страдает искусственностью. Язык Б. не прост, он любит странные выражения, охотно употребляет славянизмы и неологизмы в архаическом духе, так что о значении иных выражений Б. приходится догадываться ("внутренней своей вовеки ты не передашь земному звуки", т. е. словами не расскажешь глубин души; поэт - "часть на пире неосязаемых властей", т. е. в мире мечты, и т. п.). Тон Б. почти всегда приподнят, иногда высокопарен. Особенное затруднение представляет то причудливое расположение слов, которое почему-то нравилось Б. (он писал, например: "Предрассудок - он обломок древней правды, храм упал, но руин его потомок языка не разгадал", т. е. - потомок не разгадал языка его руин). Наконец, затрудняет и та краткость, тот крайний лаконизм речи, к которому стремился Б. (он говорит, например, о небесах "беспредельных, скорби тесных"). Однако, если освоиться с этими особенностями поэзии Б., если внимательно вникнуть в склад его речи, открывается меткость его выражений, точность его эпитетов, энергия его сжатых фраз. У Б. мало стихотворений, пленяющих музыкой стиха; чтобы оценить его музу, надо его стихи не только почувствовать, но и понять; к его поэзии применимо то, что князь П.А. Вяземский сказал о нем как о личности: "Нужно допрашивать, так сказать, буравить этот подспудный родник, чтобы добыть из него чистую и светлую струю". Кроме тех изданий, в которых стихи Б. появились при его жизни (эти издания указаны выше), его сочинения были изданы в 1869 году (Казань), 1883 (М.) и 1884 (Казань). Лучшие из изданий - 1869 и 1884 годов, так как в них собраны чрезвычайно важные варианты стихотворений Б. Некоторые стихотворения, не вошедшие в эти издания, перепечатаны в издании "Севера", в 1894 году (СПб.); несколько новых стихов, на основании рукописей, дано в издании 1900 года (Казань). Еще некоторые стихотворения и прозаические статьи, остававшиеся не перепечатанными в собраниях сочинений, даны мною в "Русском Архиве" 1900 года. В настоящее время в издании "Академической библиотеки" готовится новое издание сочинений Б., которое должно собрать все, им написанное. О Баратынском см. заметки Пушкина, Плетнева, И. Киреевского, князя П.А. Вяземского, Галахова ("Отечественные Записки", 1844 год), Лонгинова, (библиография, "Русский Архив", 1864 год), С.А. Андреевского ("Философские течения русской поэзии", СПб., 1896 год, и "Литературные Чтения"), Н. Котляревского, В. Брюсова ("Русский Архив", 1901 - 1903 годов), С. Венгерова ("Критико-биографический Словарь", т. II), Белинского (соч. под редакцией Венгерова, т. VII, примечания редактора, стр. 626 - 637).
... When they come back their talk is rather more animated. One of their topics is always brass-banding, for they are both instrumentalists; but they also discuss current affairs, the state of the country and the often uncertain business of earning a living. My father's friend is a carpenter, my father himself, a coalminer.
When it's time for their return the kettle will be put on, and a cake and perhaps the remains of a stand pie brought out again; what is left from high tea. At this time in my life, high tea is my favourite meal. My mother despairs of making me eat a 'proper dinner'. Roast beef and pork are of interest to me only as providers of dripping for spreading on bread - mucky fat. While I love being taken into tea-shops on trips to Leeds and Bradford, the only hot food I relish is fried fish and chips, and even when I come to enjoy many dishes from many cuisines - from England, France and Italy, from Greece, Turkey, India and China - there will still be a special salivatory anticipation in a parcel of fish and chips fried by someone who knows to a nicety the temperature of his fat and who can mix batter that will coat a portion of flaky haddock with a crisp, airy lightness.
I can locate the warm heart of my childhood in the big family parties that my grandparents held at Christmas. How many there were I can't now say, and perhaps one very successful one, with a score or more relatives crammed into the small cottage, has left its happiness like a stain on my memory ever since. My mother's family were no strangers to rancour and bitterness: they bore lingering grudges against their own, and I recall that one of my aunts refused to speak to my mother for years. But none of that marred my pleasure in those get-togethers when, in the roasting heat of two huge fires, the square table in one room would be laden with all the good things of high tea, and games in the other would reduce the womenfolk and the children to helpless laughter. In that room also I would see my first dead body when my grandfather lay in his open coffin.
My mother's thrift was a powerful factor in keeping us afloat, and other people's deprivation could sometimes surprise even her...
