Как всегда, он сейчас же овладел разговором. И у него был всегдашний странный его вид: на губах улыбка какого-то бессознательного юродства, в наклоненной..
- в полную противоположность максиме, этой фразе, отполированной в услужении у бомонда до лапидарности, тогда как афоризм столь же нелюдим, как и булыжник (Жорж Перро) (но камень таинственн..
А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли...
Нет сомнения, что все это мне снилось, снилось сегодня ночью. Правда, я никогда не думал, что сон может быть столь осмысленным и последовательным. Но все события этого сна стоят вне всякой связи с тем, что испытываю я сейчас, с тем, что говорят мне воспоминания. А чем иным отличается сон от яви, кроме того, что оторван от прочной цепи событий, совершающихся наяву? Мне снился рыцарский замок, где-то на берегу моря. За ним было поле и мелкорослые, но старые сосновые леса. Перед ним расстилался простор серых северных волн. За мок был построен грубо, из камней страшной толщины, и со стороны казался дикой скалой причудливой формы. Глубокие, неправильно расставленные окна были похожи на гнєзда чудовищных птиц. Внутри замка были высокие, сумрачные покои и гулкие переходы между ними. Вспоминая теперь обстановку комнат, одежду окружавших меня лиц и другие мелкие подробности, я с ясностью понимаю, в какие времена унесла меня греза. То была страшная, строгая, еще полудикая, еще полная неукротимых порывов жизнь средневековья. Но во сне, первое время, у меня не было этого понимания эпохи, а только темное ощущение, что сам я чужд той жизни, в которую погружен. Я смутно чувствовал себя каким-то пришельцем в этом мире. Порою это чувство обострялось. Что-то вдруг начинало мучить мою память, как название, которое хочешь и не можешь вспомнить. Стреляя птиц из самострела, я жаждал иного, более совершенного оружия. Рыцари, закованные в железо, привыкшие к убийству, ищущие только грабежей, казались мне выродками, и я провидел возможность иного, более утонченного существования. Споря с монахами о схоластических вопросах, я предвкушал иное знание, более глубокое, более совершенное, более свободное. Но когда я делал усилие, чтобы что-то вспомнить, мое сознание затуманивалось снова. Я жил в замке узником или, вернее, заложником. Мне была отведена особая башня, со мною обращались почтительно, но меня сторожили. Никакого определенного занятия у меня не было, и праздность тяготила меня. Но было одно, что делало жизнь мою счастием и восторгом: я любил! Владельца замка звали Гуго фон-Ризен. Это был гигант с громовым голосом и силой медведя. Он был вдов. Но у него была дочь Матильда, стройная, высокая, светлоокая. Она была подобна святой Екатерине на иконах итальянского письма, и я ее полюбил нежно и страстно. Так как в замке Матильда распоряжалась всем хозяйством, то мы встречались по несколько раз в день, и каждая встреча уже наполняла мою душу блаженством. Долго я не решался говорить Матильде о моей любви, хотя, конечно, мои взоры выдавали тайну. Роковые слова я произнес как-то совсем неожиданно, однажды утром, на исходе зимы.
...
Ради забавы из большого пирога выскочил карлик. Ковшей наконец не хватило -- так
что пришлось пить из турьих рогов и шлемов.
Родильница не присутствовала при этих празднествах. Она лежала в постели --
спокойно и мирно. Однажды она проснулась и увидела в лунном луче, падавшем из
окна, как бы движущуюся тень. То был старец в грубой волосяной рясе, с четками
на чреслах, с котомкой за плечами -- в полном одеянии отшельника. Он подошел к
ее постели -- и сказал, не разжимая губ:
-- Радуйся, о мать! Твой сын будет святой!
Она хотела вскрикнуть -- но, скользнув по верхней черте лунного луча, старец
тихо поднялся на воздух и исчез. Застольные песни раздавались громче прежнего.
Она услыхала голоса ангелов -- и голова ее упала на подушку, над которой, на
задней стене кровати, виднелась кость святого мученика в богатой оправе из
карбункулов.
На другой день все спрошенные слуги объявили, что не видали никакого
отшельника.
Наяву ли то случилось или во сне -- но то было, конечно, откровение свыше.
Она никому не сказала об этом, боясь, как бы ее не упрекнули в гордости.
К утру гости разошлись -- и отец Юлиана, проводив последнего из них, стоял у
башенных ворот, как вдруг пред ним предстал в тумане нищий. То был цыган с
заплетенной бородой, с серебряными запястьями на обеих руках; его зрачки
сверкали. С вдохновенным видом произнес он несвязные слова:
-- А! А! Твой сын! Много крови, много славы, постоянно счастлив, родня
императору!
И, нагнувшись, чтобы поднять подаяние, он исчез в траве, сгинул!
Добрый господин посмотрел направо, налево, позвал людей громким голосом...
Никого! Ветер свистал; утренний туман рассеивался.
Он приписал это видение слабости головы своей, утомленной недостатком сна.
"Если я расскажу об этом, -- думал он, -- надо мной будут смеяться"...
