Стихотворение Брюсова "Кинжал" отсылает сразу к двум классическим стихотворениям - пушкинскому "Кинжалу" и стихотворению Лермонтова "Поэт". От них стихотворение Брюсова наследует метрику, ритм, образный ряд.
Стихотворение Пушкина в меньшей степени значимо для понимания брюсовского "Кинжала": Пушкин воспевает кинжал как орудие возмездия, как символ освобождения от тирании. Образ кинжала никак не связан здесь с идеей поэта, поэзии, как в стихотворении Брюсова. Однако поэтическая традиция, которой принадлежит "Кинжал" Брюсова, начата именно стихотворением Пушкина. Об этом свидетельствует и метрика стихотворения: как и пушкинское, стихотворение Брюсова написано разностопным ямбом. Правда, у Пушкина чередование четырёх-, пяти-, шести- и семистопных строк свободно и не повторяется в разных строфах, тогда как все строфы у Брюсова имеют схему 6-7-6-5; но пронизанное духом свободы стихотворение Пушкина, видимо, и не могло иметь строго порядка в чередовании разностопных строк. Брюсов же делает акцент не на свободе, а на отточенности, безупречности своего дара-оружия.
Лермонтовский "Кинжал" гораздо активнее используется Брюсовым. Само уподобление поэта кинжалу, противопоставление поэта толпе, строгое чередование шестистопных строк с мужскими рифмами и пятистопных - с женскими (у Брюсова также все строки из 6 стоп нечётны и имеют мужские окончания. а строки из 5 и 7 стоп - женские) - всё это объединяет стихи Лермонтова и Брюсова. Но на этом общем фоне особенно отчётливо видны различия.
Лермонтов говорит о поэте, позабывшем о своём предназначении и потому подобном разукрашенному, но бесполезному кинжалу, которым забавляется праздная толпа. У Брюсова поэт сам отказывался от служения людям, пока не почувствовал голоса бури, не услышал зова истории; он верит, что его песнь созвучна грядущим потрясениям, а потому готов снова быть "с людьми".
Вообще Брюсов скорее отталкивается от традиции, чем следует ей. Лермонтовский "Поэт" выстроен как аллегория: картинное описание кинжала, его судьбы получает истолкование во второй половине стихотворения. Стихотворение Брюсова начинается даже не с рассказа о кинжале, а с короткого упоминания о "нём" - если не читать названия, не сразу и догадаешься, о чём идёт речь - кинжал, меч, нож? И тут же появляется фигура поэта - причём фигура отвлечённая; лишь во второй строфе автор говорит, что поэт - он сам (ещё одно отличие от стихотворения Лермонтова: там автор постоянно обращается к поэту "ты", и мы можем лишь догадываться, подразумевает ли Лермонтов самого себя). В трёх строфах из пяти речь вообще идёт не о кинжале, а о том, как поэт относится к окружающим; да и в обрамляющих стихотворение строфах кинжал - вспомогательный образ. Брюсов использует хрестоматийные стихотворения, чтобы на их фоне вывести собственный рисунок.
В то же время Брюсов как бы реализует пророчества, содержащиеся в стихах Пушкина и Лермонтова. Орудие возмездия наконец востребовано; "осмеянный пророк" не только проснулся, но и встаёт во главе начинающегося движения.
Источник:
Тем временем:
...
Вот один из многих примеров того, как безостановочно работает фантазия его
памяти.
Вслед за Бергманом мы относимся к его книгам о творчестве как к
продолжению (дополнению, комментарию, полемике) самого этого творчества, как
к одной из дарованных ему Богом возможностей самопознания. Фильм как
данность никогда не удовлетворял любопытства Бергмана. Для него всегда
существовал фильм как процесс и существует и поныне - когда он уже давно не
выходит на съемочную площадку.
Жизнь как процесс, фильм как процесс, не говоря уже о театре, который
только и возможен, когда он процесс, - в этом одновременном многостороннем
движении весь Бергман. Весь Бергман - это то, что подарил уходящему веку и
следующим поколениям один из беззаветных тружеников искусства.
Нет ничего удивительного, что, вспоминая в разные годы, в разных
статьях или книгах о собственных постановках на экране или на сцене, Бергман
взглядывает на предмет своего творчества с разных сторон и нередко
по-разному толкует одно и то же. Незастылость, многоракурсность, "текучесть"
взглядов Бергмана общеизвестна, и предъявлять ему за это какие-либо
претензии все равно, что лишить, например, фильм японского его коллеги
Куросавы "Расемон" версионного развития сюжета.
Так построена и эта его книга "Картины", вышедшая в Швеции в 1990-м
году. Надо ли говорить, что и за прошедшие с момента ее издания годы мысль
Бергмана тоже не стояла на месте.
Но есть вопросы, на которые Бергман до сих пор не знает ответа. Ну,
например, вот этот, который задавали Юхан в "Часе волка" и Петер в картине
"Из жизни марионеток": "Зеркало разбито, но что отражают осколки?". Повторяя
в настоящей книге данный вопрос, Бергман, очевидно, все больше проникается
осознанием того, что незнание - тоже сила. Незнание не есть невежество.
Человек, переживающий свое незнание, неминуемо движется к знанию.
О зеркале нам известно много больше, чем об осколках зеркала...