Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Участвовав в италианской войне, он имел при себе, в качестве наставника и руководителя, бесстрашного и благородного генерала Дерфельдена, высоко уважаемого самим Суворовым...
й Виллиамом Джонсом, бенгальским судьею (который и прежде того известен был в ученом свете по своим переводам с восточных языков), а на немецкий — профессором Георгом Форстером (котор..
Валерий Брюсов (Природа, мир, тайник вселенной...)
Михаил Эпштейн
В ранних стихах В.Брюсов провозгласил превосходство цивилизации над природой - и в самой природе отдал предпочтение жестким, строго очерченным формам: "Люблю дома, не скалы. // Ах, книги краше роз! // Но милы мне кристаллы // И жалко
тонких ос" ("Люблю я лилий верность...", 1898; ср. также "Четкие линии гор...", 1896; "Есть что-то позорное в мощи природы...", 1896). Брюсов - создатель городского пейзажа в принципиально иной, чем у Н.Некрасова, художественной функции:
природа не чахнет и не болеет в городе, но приобретает в нем более могучего соперника и двойника, который делает ее излишней, вторичной: "электрические луны" затмевают звезды, а звезды червонцев в витринах "сияньем северным горят" ("Духи огня", 1904-1905; "Сумерки", 1906; цикл "В городе", 1906-1907).
Раздвигая рамки экзотического пейзажа за пределы традиционных для русской поэзии Кавказа и Крыма, Брюсов развивает мотивы "ультраэкзотические", уводящие вглубь тропиков и саванн: "леса криптомерий", "гибкие лианы", "палящий полдень Явы", удавы,
зебры, гиппопотам, лев и пр.
В изображении природы одним из первых сознательно использует поэтику мифа, возрождает архаическое восприятие закатных
красок как нитей пряжи, теней как черных быков, ночи как охотника, разящего ярких павлинов ("Ребенком я, не зная
страху...", 1900; "Воздух становится синим...", 1904; "Охотник", 1904; "Желтым шелком, желтым шелком...", 1905; "Иматра",
1913); он конструирует "вторичную", искусственную мифологию, населяя природу "демонами пыли", "духами огня", разнообразными
живыми существами, олицетворяющими стихии по образцу древнего анимизма (см. одноименные стихотворения, а также "Зимние
дымы", 1900; "Дух земли", 1907).
Наиболее близка Брюсову стихия земли, которую он воспевает во многих зрелых произведениях, как мать всего сущего,
раскаиваясь в прежней своей приверженности асфальту и граниту ("У земли", 1902; "Дух земли"; "Век за веком", 1907;
"Зерно", 1909; цикл "Сын земли", 1912-1914). В послереволюционном творчестве на первое место выдвигается стихия огня,
трактуемая в основном как аллегория мировых событий ("России", 1920; "В такие дни", 1920).
Брюсов возродил в русской поэзии интерес к космическим темам, планетным сферам, звездным катаклизмам, тот грандиозный
масштаб восприятия природы, который был утрачен после М.Ломоносова и Г.Державина. Он - один из инициаторов "научной
поэзии", вбирающей пафос естествоиспытательского подхода к природе, откликающейся на новейшие открытия физики ("При
электричестве", 1912; "Принцип относительности", 1922; "Мир электрона", 1922).
Источник: "Природа, мир, тайник вселенной...".
Тем временем:
... Мы долго отстреливались. Наших матросов убили; я, тяжело раненный в плечо, был найден на дне катера, взят в плен и отвезен в Стамбул. Во мне, хотя переодетом в албанский наряд, угадали русского моряка и сперва очень ухаживали за мной, очевидно, рассчитывая на хороший выкуп. "Ну, как дознаются, - думал я, - что их пленник тот самый лейтенант Концов, от брандскугеля которого зажегся и взлетел на воздух под Чесмой их главный адмиральский корабль? что станется тогда со мной?"
2
Я пробыл в плену около двух лет. Настал 1775 год. Вначале меня держали взаперти, в какой-то пристройке Эдикуля, семибашенного замка, потом в цепях, при одной из трехсот стамбульских мечетей. Дошел ли туда, на самом деле, слух, что в числе пленных у них находится Концов, или турки, потеряв надежду на мой выкуп, решили воспользоваться моими сведениями и способностями, - только они затеяли склонить меня к исламу. Мечеть, где я содержался, была на берегу Босфора. Из-за железной оконной решетки виднелось море. Лодки сновали у берега. Навещавший меня мулла был родом славянин, болгарин из Габрова. Мы друг друга вскоре стали понимать без труда... Он начал стороной наставлять меня в турецкой вере; хвалил мусульманские обычаи, нравы, превозносил могущество и славу падишаха. Возмущенный этим, я упорно молчал, потом стал спорить. Чтобы расположить меня к себе и к вере, которую он так хвалил, мулла исхлопотал мне лучшее помещение и продовольствие. Меня перевели в нижнюю часть мечети, при которой он состоял, начали давать мне табак, всякие сласти и вино. Цепей с меня, однако, не снимали. Сам вероотступник, учитель мой, по закону Магомета, не пил, но усердно соблазнял меня и манил: - Прими ислам, будет тебе вот как хорошо, цепи снимут, смотри, сколько кораблей; поступишь на службу, будешь у нас капитаном-пашой... Я лежал на циновке, не дотрагиваясь до предлагаемых соблазнов и почти не слушая его. Моим мыслям представлялась брошенная родина...
