Ночь никогда не уходила от нас и не отдыхала за горами, чтобы прийти оттуда крепкой, ясно-черной и спокойной...
Зная название всех наиболее известных сочинений на отечественном языке, он только из некоторых читал отрывки, а большей части совсем не читал...
На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
О Брюсове из брошюры `Русские символисты` Вл.Соловьева
Владимир Соловьев
Вып. 1-й. Валерий Брюсов и А. Л. Миропольский. Москва, 1894
Эта тетрадка имеет несомненные достоинства: она не отягощает читателя своими размерами и отчасти увеселяет своим содержанием. Удовольствие начинается с эпиграфа, взятого г. Валерием Брюсовым у французского декадента Стефана Маллармэ:
Une dentelle s'abolit Dans le doute du jeu supreme*.
А вот русский "пролог" г. Брюсова:
Гаснут розовые краски В бледном отблеске луны; Замерзают в льдинах сказки О страданиях весны. От исхода до завязки Завернулись в траур сны, И безмолвием окраски Их гирлянды сплетены. Под лучами юной грезы Не цветут созвучий розы На куртинах пустоты, А сквозь окна снов бессвязных Не увидят звезд алмазных Усыпленные мечты. ________ * В буквальном переводе это значит: "Кружево упраздняется в сомнении высочайшей игры".
В словах: "созвучий розы на куртинах пустоты" и "окна снов бессвязных" можно видеть хотя и символическое, но довольно верное определение этого рода поэзии. Впрочем, собственно русский "символизм" представлен в этом маленькой сборнике довольно слабо. Кроме стихотворений, прямо обозначенных как переводные, и из остальных добрая половина явно внушена другими поэтами и при том даже не символистами. Например, то, которое начинается стихами:
Мы встретились с нею случайно, И робко мечтал я о ней,
а кончается:
Вот старая сказка, которой Быть юной всегда суждено -
несомненно происходит от Генриха Гейне, хотя и пересаженного на "куртину пустоты". Следующее:
Невнятный сон вступает на ступени. Мгновенья дверь приотворяет он -
есть невольная пародия на Фета. Его же безглагольными стихотворениями внушено:
Звездное небо бесстрастное,-
разве только неудачность подражания принять за оригинальность.
Звезды тихонько шептались -
опять вольный перевод из Гейне.
Склонился головкой твоею -
Idem.
А вот стихотворение, которое я одинаково бы затруднился назвать и оригинальным и подражательным:
Слезами блестящие глазки И губки, что жалобно сжаты, И щечки пылают от ласки И кудри запутанно-смяты - и т. д.
Во всяком случае, перечислять в уменьшительной форме различные части человеческого организма, и без того всем известные,- разве это символизм?
Другого рода возражение имею я против следующего "заключения" г. Валерия Брюсова:
Золотистые феи В атласном саду! Когда я найду Ледяные аллеи? Влюбленных наяд Серебристые всплески, Где ревнивые доски Вам путь заградят, Непонятные вазы Огнем озаряя, Застыла заря Над полетом фантазий. За мраком завес Погребальные урны, И не ждет свод лазурный Обманчивых звезд.
Несмотря на "ледяные аллеи в атласном саду", сюжет этих стихов столько же ясен, сколько и предосудителен. Увлекаемый "полетом фантазий", автор засматривался в дощатые купальни, где купались лица женского пола, которых он называет "феями" и "наядами". Но можно ли пышными словами загладить поступки гнусные? И вот к чему в заключение приводит символизм! Будем надеяться по крайней мере, что "ревнивые доски" оказались на высоте своего призвания. В противном случае "золотистым феям" оставалось бы только окатить нескромного символиста из тех "непонятных ваз", которые в просторечии называются шайками и употребляются в купальнях для омовения ног.
Общего суждения о г. Валерии Брюсове нельзя произнести, не зная его возраста. Если ему не более 14 лет, то из него может выйти порядочный стихотворец, а может и ничего не выйти. Если же это человек взрослый, то, конечно, всякие литературные надежды неуместны.
Источник: Библиотека Мошкова.
Тем временем:
... Единственная, одинокая, фрагментарная речь, но в качестве фрагмента уже полная, целая в этой раздробленности и оскольчатая без отсылки к чему-либо расколотому. Вскрывающая тем самым потребность в фрагментарности - такую, которую афористическая форма удовлетворить не может.
Фрагментарная речь не считается с самодостаточностью, ее недостаточно, она не проговаривается ради самой себя, ее содержание не составляет ее смысла. Но она и не стыкуется потом с другими фрагментами, дабы составить некую более полную мысль, совокупное знание. Фрагментарное не предшествует целому, а говорится вне и после него. Когда Ницше утверждает: "Вне целого ничего не существует", даже если он и стремится разгрузить нас от нашего преступного своеобразия и тем самым отвергнуть осуждение, меру, отрицание ("ибо нельзя ни судить Целое, ни его измерить; ни сравнивать, ни тем паче отрицать"), он тем не менее утверждает при этом в качестве единственно серьезного вопрос о целом и восстанавливает идею целокупности. Диалектика, система, мысль как осмысление совокупности вновь обретают свои права, обосновывая философию как законченный дискурс. Но когда он говорит: "Мне кажется важным избавиться от Целого, от Единства... нужно раскромсать универсум, утратить уважение к Целому", он вступает в пространство фрагментарного, идет на риск мысли, которую единство уже не гарантирует.
Речь, в которой вскрывается потребность в фрагментарности, речь не достаточная, но и не недостаточная, не законченная (поскольку чуждая категории свершения), целому не противоречит. С одной стороны, целое нужно чтить и если его и не высказывать, то по меньшей мере вершить. Мы - существа Вселенной, Универсума и тем самым обращены к пока еще отсутствующему единству. О нашем обетовании Ницше говорит: "Наш обет - покорить универсум". Но есть и другая мысль, и совсем другое обетование - на самом деле вовсе и не обетование. Целое теперь уже как бы свершено, Универсум - наш удел, время обрело конец, мы выведены историей из истории...
