152); "Весне — цветы, а молодости — любовь назначены самим провидением" (стр. 186); "Наконец — мы не только догнали или пошли в уровень, но во многом еще и опередили те просвещ..
sp; Трапезовать прилично человеку, ..
Вот один из многих примеров того, как безостановочно работает фантазия егопамяти. Вслед за Бергманом мы о..
Валерий Яковлевич Брюсов родился в 1873 г. в купеческой семье. Он
получил хорошее образование и позже, постоянно читая и занимаясь, стал,
быть может, одним из образованнейших людей своего поколения. В 1894 г.
вместе с А. Л. Миропольским он опубликовал получившую скандальную
известность книгу *Русские символисты*. Эта и последующие книги стали на
целое десятилетие излюбленным объектом насмешек в печати. Имя Брюсова стало
в литературе синонимом шута, и, хотя других символистов (Бальмонта,
Сологуба, Гиппиус) довольно доброжелательно принимали в литературных
журналах, для Брюсова их двери были закрыты вплоть до 1905 г. Брюсов
совершенно не соответствовал такой репутации: он вовсе не был шутом, он
вообще был самой торжественной и невыносимо серьезной фигурой во всей
русской литературе. Но его ранняя поэзия настолько отличалась от того, что
обычно печаталось в русских журналах, что критики не могли расценить ее
иначе, как оскорбительный розыгрыш. На самом деле Брюсов просто подражал
(довольно по-детски) французским поэтам своего времени. В течение многих
лет каждую новую книгу Брюсова встречали с возмущением или насмешкой. Но
Брюсов не сдавался. Его стиль мужал. Росло число его последователей. К 1903
г. он стал признанным главой большой и энергичной литературной школы; к
1906 г. его школа выиграла битву; символизм был признан как русская поэзия,
а Брюсов как первый поэт России. Те критики, что издевались над ранним
творчеством Брюсова, приветствовали его сборник *Stephanos* (Венок),
появившийся в 1906 г. на вершине революционного подъема. Успех книги был,
возможно, самой значительной датой в истории движения символизма к
господствующему положению в современной литературе.
В 1900 г. Брюсов стал de facto руководителем издательства,
объединившего силы нового движения. В 1904 г. они начали выпускать
обозрение *Весы * - без сомнения, самое культурное, самое европейское издание
своего времени, выходившее до 1909 г. С 1900 до 1906 гг. Брюсов был главой
единой и сильной партии, шедшей к успеху; после 1906 г. его положение еще
больше укрепилось. Но талант его начал клониться к закату. По сравнению со
*Stephanos* сборник *Все напевы* (1909) не принес ничего нового, а последующие
сборники оказывались все хуже и хуже. Начиная с девяностых годов, Брюсов с
удивительной энергией работал в самых различных областях литературы, -
стихи Брюсова лишь малая часть его литературной деятельности: он успешно
переводил иностранную поэзию, писал прозу и пьесы, рецензировал почти все
выходившие поэтические сборники, издавал классиков, работал в архивах,
готовя материалы о жизни Пушкина, Тютчева и других, невероятно много читал,
и все время был фактическим редактором журнала. При том Брюсов отнюдь не
был аскетом, - его любовная лирика основана на богатом жизненном опыте, а
кроме того, он на себе испытывал "искусственный рай" опиума и кокаина. Но
это никогда не мешало ему работать. Замечательный пример работоспособности
Брюсова - сборник армянской поэзии, составленный им по просьбе комитета
армянских патриотов. Комитет в 1915 г. обратился к Брюсову с просьбой
издать подборку избранных сочинений армянских поэтов на русском языке.
Менее чем за год Брюсов выучил армянский язык, прочел все, что можно было
достать на эту тему, почти все переводы сделал сам и в 1916 году выпустил
огромный том *Поэзия Армении*. Книжка стала замечательным памятником
человеческой работоспособности и лучшим изданием такого рода.
По сути Брюсов был аполитичен. Его отношение к политике было чисто
эстетским. Это хорошо выражено в его строках 1905 г.:
Прекрасен, в мощи грозной
власти,
Восточный царь Ассаргадон,
И океан народной власти,
В щепы дробящий утлый
трон!
Но ненавистны полумеры (...)
До 1917 г. Брюсов не участвовал в политической жизни, но, когда
большевики пришли к власти, он стал коммунистом. Это было вызвано не
политическими убеждениями, напротив, их отсутствием, потому что именно
политические и нравственные убеждения не позволяли большинству
гражданственно настроенных людей сделать этот шаг. Возможно, причина еще и
в том, что Брюсов больше не чувствовал себя лидером и надеялся, примкнув к
самой передовой политической партии, снова стать передовым и современным.
Кроме того, революция 1917 г. соответствовала его эстетическому идеалу
"океана народной власти", - и он явно сочувствовал механическим схемам
Ленина.
Сначала Брюсов получил синекуру, потом более ответственный пост главы
цензурного комитета, но ему так и не удалось приспособиться к правоверным
коммунистам, и его сменил на этом посту более надежный партиец (романист
Серафимович). Не удалось Брюсову и добиться признания у поэтов "левого
фронта", которого он искал со времени возникновения футуризма. Последние
годы Брюсов проводил в одиночестве и очень страдал от того, что оказался
вне движения. Единственным его утешением была работа с молодыми
пролетарскими поэтами, которым он давал регулярные уроки поэтического
мастерства. Брюсов умер в октябре 1924 г. в возрасте пятидесяти одного
года, на пятнадцать лет пережив расцвет своей славы.
Поэзия Брюсова, так же как и Бальмонта, наполнена "иностранным"
воздухом, потому что связь с французской и латинской поэтической традицией
была у них теснее, чем с русской. Роднит Брюсова с Бальмонтом и отсутствие
тонкой отделки, тонких оттенков и "последнего штриха". Лучшие его стихи
великолепны: пурпур и золото; худшие - полная безвкусица.
Как и у большинства русских символистов, стихи Брюсова состоят в
основном из "высоких" слов и всегда торжественны и иератичны. В ранних
стихах (1894-1896) он пытался привить России "поющее звучание" Верлена и
ранних французских символистов, а также оживить и осовременить "напевы"
Фета. Но в целом Брюсов поэт не музыкальный, хотя, как и все русские
символисты, часто пользуется словами как эмоциональными жестами, а не как
знаками с четким значением. Хотя его поэзия пропитана культурой веков,
Брюсов не философский и не "думающий" поэт. Одно время под влиянием Ивана
Коневского Брюсов занялся метафизической поэзией, некоторые его стихи в
этом роде - чудная риторика, но философии в них мало, больше патетических
возгласов и противопоставлений. Язык поэзии Брюсова более сжатый и
выразительный, чем у Бальмонта, и иногда он достигает вершин поэтической
выразительности, но точности ему не хватает: его слова (иногда
замечательные) никогда не бывают "счастливыми находками". Любимые темы
Брюсова - размышления о прошлом и будущем человечества, изображение половой
любви как мистического ритуала и, как любили говорить двадцать лет назад, -
"мистицизм повседневности", то есть описание крупных современных городов
как таинственного леса символов. Лучшие стихи Брюсова содержатся в
сборниках *Urbi et orbi* (1903) и *Stephanos* (1906). В Stephanos входит и
замечательный цикл вариаций на вечные темы греческой мифологии (*Правда
вечная кумиров*). Такие стихи, как *Ахиллес у алтаря* (Ахиллес ждет рокового
обручения с Поликсеной), *Орфей и Эвридика*, *Тезей Ариадне* - лучшие
достижения "классической" стороны русского символизма, стремившейся к
иератической возвышенности и символической наполненности.
Проза Брюсова в целом такая же, как и стихи: торжественная,
иератическая и академичная. В прозе затрагиваются те же темы: картины
прошлого и будущего, таинственные "бездны" любви - часто в самых ее
извращенных и ненормальных проявлениях. Как и у стихов, у прозы - явно
"переводной с иностранного" вид. Брюсов сам это чувствовал и часто нарочно
стилизовал прозу под иностранные образчики прошлых эпох. Один из лучших
рассказов Брюсова - *В подземной тюрьме* - написан в стиле новелл
итальянского ренессанса. Лучший роман Брюсова - *Огненный ангел* (1907) -
рассказывает о немецком купце времен Лютера. Прием стилизации спас прозу
Брюсова от "поэтизации" и импрессионистичности. В целом, проза его мужская,
прямая, в ней нет манерности. На сюжеты и композицию прозаических сочинений
сильно повлиял Эдгар По. Особенно влияние великого южанина чувствуется в
подробном документальном описании будущего цивилизации в *Республике Южного
Креста* и в хладнокровном изучении патологических психических состояний в
рассказе *Теперь, когда я проснулся*.
Во всей прозе Брюсова есть холодность и жестокость: там нет жалости,
нет сострадания, только холодный огонь чувственной экзальтации, желание
проникнуть в потаенные уголки человеческой порочности. Но Брюсов не
психолог, и его картины чувственности и жестокости всего лишь ярко
раскрашенный карнавал. Главное произведение Брюсова в прозе - *Огненный
ангел* - лучший, возможно, русский роман на иностранный сюжет. Сюжет -
колдовство и суд над ведьмой. Появляются доктор Фауст и Агриппа
Неттесгеймский. Роман проникнут подлинным пониманием эпохи и полон
"эрудиции", как романы Мережковского, но свободен от наивного мудрствования
этого автора и несравнимо занимательнее. В сущности это очень хороший,
умело построенный исторический роман. Спокойная манера ландскнехта, в
которой он ведет рассказ о страшных и загадочных событиях, свидетелем
которых он был, делает роман особенно захватывающим чтением. Второй роман
Брюсова - *Алтарь победы* (1913), действие которого развивается в четвертом
веке в Риме, гораздо хуже: книга длинная, скучная, лишенная творческого
элемента.
Тем временем:
... Поместье Опальского было верстах в пятнадцати от деревушки Дубровина; часа через полтора он уже ехал лесом, в котором жил Опальский. Дорога была узкая и усеяна кочками и пнями. Во многих местах не проходила его тройка, и Дубровин был принуждён отпрягать лошадей. Вообще нельзя было ехать иначе, как шагом. Наконец он увидел отшельническую обитель Опальского. Дубровин вошёл. В первой комнате не было никого. Он окинул её глазами и удостоверился, что слухи о странном помещике частью были справедливы. В углах стояли известные скелеты, стены были обвешаны пуками сушёных трав и кореньев, на окнах стояли бутыли и банки с разными настоями. Некому было о нём доложить: он решился войти в другую комнату, отворил двери и увидел пожилого человека в изношенном халате, сидящего к нему задом и глубоко занятого каким-то математическим вычислением. Дубровин догадался, что это был сам хозяин. Молча стоял он у дверей, ожидая, чтобы Опальский кончил или оставил свою работу; но время проходило, Опальский не прерывал её. Дубровин нарочно закашлял, но кашель его не был примечен. Он шаркал ногами, Опальский не слышал его шарканья. Бедность застенчива. Дубровин находился в самом тяжёлом положении. Он думал, думал и, ни на что не решаясь, вертел на руке своей перстень; наконец уронил его, хотел подхватить на лету, но только подбил, и перстень, перелетев через голову Опальского, упал на стол перед самым его носом. Опальский вздрогнул и вскочил с своих кресел. Он глядел то на перстень, то на Дубровина и не говорил ни слова. Он взял со стола перстень, с судорожным движением прижал его к своей груди, остановив на Дубровине взор, выражавший попеременно торжество и опасение. Дубровин глядел на него с замешательством и любопытством. Он был высокого роста; редкие волосы покрывали его голову, коей обнажённое темя лоснилось; живой румянец покрывал его щёки; он в одно и то же время казался моложав и старообразен. Прошло ещё несколько мгновений. Опальский опустил голову и казался погружённым в размышление; наконец сложил руки, поднял глаза к небу; лицо его выразило глубокое смирение, беспредельную покорность...
